Вместо всего этого – сырые стены, грязные капли с потолка, спертый воздух, хлюпающая грязь под ногами… Однако мы постоянно передвигались в полный рост. Нам не приходилось ни ползти на четвереньках, ни принимать малоприятные «ванные» в глубоких лужах, ни протискиваться в узкие лазы и тому подобное… Тот, кто хоть раз путешествовал по подземному Н-ску, отлично поймет – слово «комфортный» я употребил не ради прикола, а на полном серьезе…

Примерно через сорок минут мы вышли к заброшенной (или засекреченной еще при Сталине) линии метро. На рельсах стоял новенький локомотив с одним-единственным вагоном, выкрашенным в серо-стальной цвет и, по некоторым признакам, бронированным.

– Милости прошу, – измененным при помощи специального устройства голосом произнес провожатый. Открыл дверь, забрался внутрь вагона, аккуратно пристроил там катапульту, пружинисто выпрыгнул обратно и направился к кабине машиниста."

"Один за другим мы полезли в серо-стальную коробку, как патроны в обойму. Первыми – «носильщики» с грузом, за ними – мои подчиненные. Последним – ваш покорный слуга. «Интересно, есть ли здесь система самоликвидации, как в наших «вертушках» на Северном Кавказе?» – лениво подумал я, бесцеремонно, на правах старшего, занимая единственное кресло. Оно оказалось удобным, как раз по моей фигуре. Довольно улыбнувшись, я расслабился, пристроил автомат на коленях и осмотрелся. Обстановка внутри резко отличалась от обычной метрополитеновской. Специальный отсек для снаряжения. Деревянная лавка с одной стороны, кресло у окна – с другой. Два тусклых плафона под потолком и… крупнокалиберный пулемет, закрепленный у бойницы в хвосте вагона. «Точно есть. Иначе и быть не может», – утвердился в мысли я, вынул из пачки единственную оставшуюся там сигарету, щелкнул зажигалкой, прикуривая, и выпустил изо рта первую струйку дыма. «Когда еще придется? В лесу (и на подходе к цели, и на отходе) дымить нельзя. Причину объяснять незачем. Она понятна даже непрофессионалам… А сейчас… почему бы нет? И вообще – может, ЭТА последняя в моей жизни?! Так и не избавился от греховной привычки. Пить бросил, по бабам шляться перестал, а вот от курения избавиться не смог (или не захотел)… Господи, прости меня, окаянного!.. И если бы только за курение… Мно-о-ого всякого разного за мною числится. Ох, как много!.. Отец Нестор, правда, отпустил все мои грехи, ведомые и неведомые, но тем не менее…»

Локомотив не слишком плавно тронулся с места. Вагон вздрогнул и, набирая скорость, понесся сквозь густую темноту, изредка прореживаемую неяркими фонарями. Прервав невеселые размышления, я окинул взглядом товарищей, сидящих в ряд на лавке. Затушил окурок в пустой пачке и уставился в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу.