– Черная месса, говоришь? – отдышавшись, спросила я. – Тогда пошли в деревню.

– Зачем? – насторожилась Женька.

– Затем, что здесь только один человек, свихнувшийся на чертовщине.

– Ты думаешь… Иван Иванович? Но он ведь спал…

– Ага, и нарочно оставил зажженную лампу, чтобы мы могли в этом убедиться.

– Он что, по-твоему, знал, что мы придем проверить?

– Он знал, зачем мы здесь. Мы ведь не скрывали, что собираемся покопаться в местных тайнах. Предположить остальное нетрудно.

– Вот сукин сын! – возмутилась Женька. – Идем скорее…

Однако скорее не получилось, прежде всего потребовалось время, чтобы сообразить, где мы.

На счастье, Женька услышала тихий плеск, и мы смогли выйти к реке. Дальше было проще. Миновав деревенскую улицу без единого огня (от этого деревня выглядела жутко), мы вышли к дому Горемыкина. Свет у него горел по-прежнему, в этом мы смогли убедиться, едва завидели дом. Я нахмурилась, так как это шло вразрез с моей теорией, казавшейся мне единственно верной. Мы вошли в палисадник, взгромоздились на скамейку и заглянули в окно. Диван, где недавно почивал Горемыкин, был пуст.

Я спрыгнула с лавки и направилась к дому. Дверь, выходящая на крыльцо, была заперта изнутри, но имелась еще одна дверь в сенях, и она была открыта.

– Хочешь войти? – облизнула Женька губы.

– Хочу.

– А если он в доме?

– Его там нет.

Я вошла и позвала громко:

– Иван Иванович. – Ответа не последовало, что меня совершенно не удивило. – Давай осмотрим дом, – переходя на шепот, предложила я.

– Анфиса, ты спятила. Вдруг он вернется. Как мы объясним? Между прочим, это подсудное дело.

Я махнула рукой, собираясь выполнить задуманное, и тут под окнами послышались шаги, затем кто-то осторожно постучал по стеклу, а мы с Женькой попятились к выходу.

– Иваныч, – позвал мужской голос. – Ты спишь, что ли?

Мы выскользнули в сени и благополучно покинули дом, пока нам не перекрыли дорогу к отступлению. Мы обогнули строение и вскоре смогли увидеть фигуру мужчины в чем-то длинном и светлом, наверное в плаще. Мужчина стоял возле палисадника горемыкинского дома и оглядывался, точно что-то искал. Судя по зимней шапке с торчащими в разные стороны ушами, это был Вова Татарин.

– Налицо явный заговор, – волновалась Женька по дороге к пансионату. Я не возражала, радуясь, что подруга перестала забивать себе голову потусторонними бреднями и занялась людскими интригами. – Помешавшись на всяких там Кукуях, Горемыкин терроризирует всю деревню: днем рассказывает гражданам идиотские сказки, а ночью устраивает черные мессы. Слушай, а не его мы у реки видели?

Ее желание свалить все на Горемыкина было мне понятно, однако следовало придерживаться фактов.