Единственный спутник по жизни, которого человек не выбирает и от которого невозможно избавиться, это он сам.

***

Сегодня я выходная. Мама с отчимом ушли на свое собрание, а мне поручили пожарить рис. Сажусь его перебирать — он должен быть рисинка к рисинке.

Рано, из окна еще веет прохладой. Надо будет потом сходить погулять к океану. Мне следует больше ходить, а то скоро превращусь в тыкву на ножках. Пока что мой живот напоминает мячик, но талия уже поплыла.

Мама говорит, судя по форме живота это будет девочка. А мне кажется, что родится мальчик. Он уже такой как его отец — неуемный, подвижный, задиристый."

"Интересно, каким он будет, мой ребенок? Мне так не терпится поскорее на него посмотреть, что если бы можно было уснуть и проснуться перед родами, с радостью бы согласилась.

За окном слышатся шаги. Поднимаю глаза, и от ужаса хватаюсь за край стола.

По вымощенной дорожке, ведущей к дому, размашисто шагает Демид Ольшанский.

Глава 39

Арина

От нереальности происходящего размазывает. Сердце взмывает вверх и замирает на вылете.

Демид здесь.

Демид идет сюда.

Внутри живота ощущается несильный толчок, пальцы сжимают столешницу так, что белеют костяшки.

Он говорил, что не будет искать.

«Не стану, не бойся», — вот как он сказал. А сам нашел. Что это значит, и значит ли что-то для меня вообще?

И вместе с тем в груди зарождается несмелая надежда. А что, если?..

Я не перестала его любить и не переставала ни на одну секунду. И когда думала, что он заказал папу, тоже. Стыдилась, считала себя плохой и недостойной дочерью, но продолжала любить.

Демид считает, это я подбросила пистолет, оболгала его на допросе. Но что, если он, как и я, не смог разлюбить? Или сумел докопаться до правды. Или...

Откуда он мог узнать о ребенке? Рука привычно скользит вниз и нежно гладит живот.

Это твой папа приехал, малыш.

Я в свободной футболке, под которой живот не бросается в глаза. Но все равно инстинктивно придвигаюсь ближе к столу.

Мне нужно увидеть его лицо, встретиться глазами. И я сразу пойму. Я с самого начала умела считывать настроение Демида, и мне достаточно поймать его взгляд, чтобы все понять.

Ладони потеют, но я не рискую оторвать их от столешницы. Кажется, это самое важное сейчас — держаться. Цепляться.

Дверь распахивается, Демид заслоняет собой дверной проем. Впиваюсь глазами в его лицо, сердце несмело трепыхается где-то в районе гортани.

Он тоже на меня смотрит, и я вжимаюсь ребрами в столешницу.

В груди становится тесно, в висках стучат молоточки. Кровь стремительно несется по венам, отдаваясь пульсацией в затылке. И при этом до краев заполняет щемящая нежность.

С жадностью разглядываю каждую черточку, каждый изгиб, каждую морщинку.

Господи, как же я люблю его. Как же люблю...