Все выкладывал, и как готовишь, и чем волосы пахнут, и как в постели притворяешься, а на самом деле ни хрена не испытываешь, а он видит и сравнивает с Ленкой со своей… У Ленки сын, а ты никак не родишь ему.

Если выживет, к тебе не вернется. А я думал, что кретин он, потому что счастья своего не видит. Нас продолжали пытать… Потом как-то увели обоих — Скворцова и Огнева. Я с Руденко остался, воняющим гнилью, которому мы перевязки делали из своих рубашек, а нас за это потом плетью хлестали и оставляли без ужина. Той ночью они оба не вернулись. Я несчастному ведро подносил, испарину вытирал, слушал, как он про жену бывшую бредит, как с кем-то говорит в лихорадке. Не жилец он. Это уже всем понятно было и ИМ тоже. ОНИ его на допросы не таскали и еду для него не приносили. Только воду. По четыре пластиковые двухсот пятидесяти граммовые бутылки швыряли нам. Жарко, задыхаемся от вони, жары. Воды едва хватает. Стонет Иван, корчится. Мы часто воду ему свою отдавали, его лихорадило."

"Огнев вернулся следующим вечером. Один. На вопрос о том, где Скворцов, ничего не ответил. В угол забился и всю ночь смотрел в стену. Утром ему завтрак принесли — лаваш с колбасой и помидор свежий. Это был царский завтрак в сравнении с похлебкой, которую давали мне, сваренную из шкурок картошки и свеклы.

Он ел жадно, по-звериному. Со мной не поделился. Сказал, запрещено ему. Если увидят, лишат привилегии.

— А за что привилегия такая?

— Не твое дело, Орел. Понял? Много знать будешь — скоро состаришься!

— Ну и на хер пошел. Жри. Подавись. Сука жадная.

Потом помирились. Жизнь в яме заставляет людей пытаться контактировать, и говорить не с кем. Меня с Руденко увели через день… Камеру поставили, обоих на колени. Вокруг ЭТИ стоят человек десять. Двое нас держат под прицелом, остальные жрут и смеются. Главный что-то в сотовом своем смотрит, потом кивает на Руденко.

— Что с этим гнилым русским?

— Скоро сдохнет!

Он стоять не может, падает, стонет. Они его ногами пинают, а он не встает.

— Жить хочешь, сука?

Киваю. Жить хочу… Кто не хочет?

— Сейчас нож возьмешь и горло этому перережешь от уха до уха! Понял, русская свинья?

Со мной говорит их главный. Лицо до половины завязано, одни глаза видно. Злые глаза, равнодушно фанатичные. Такие глаза я когда-то уже видел. У смертников. Там не живет жалость, любовь и сострадание. Только звериная злоба и жестокость.

— Да пошел ты! — и заржал, тут же получил носком ботинка по ребрам, согнулся. Они меня били и предлагали взять нож. Хотели, чтоб на камеру зарезал Руденко. Били беспощадно, потом опускали головой в ведро с водой и держали там, пока не начинал захлебываться.

— Ну! Давай! Прирежь его! Он и так не жилец! Давай! Облегчи ему страдания!

Я бы, может, и прирезал именно для того, чтобы облегчить страдания, но не так.