Засунув костыли под мышки, глубоко вдыхаю и делаю первые несколько мучительно медленных шагов. По утрам мое колено обычно затекает, но сейчас оно гораздо лучше, чем месяц назад. Все эти часы физиотерапии наконец-то приносят свои плоды, но я все еще далек от того, чтобы избавиться от этой чертовой инвалидной коляски. Я ненавижу эту чертову штуку, но бывают дни, когда боль слишком сильна, и я не могу даже пошевелить правой ногой.

Когда я найду ублюдков, которые установили эту бомбу, я буду наслаждаться их убийством. Возможно, я был под седативными, но помню, как в больничной палате разговаривали два человека. Я не мог узнать голоса или понять весь смысл сказанного, но понял достаточно, что они были замешаны.

Один из них, вероятно, мой родственник, живущий под моей крышей. У меня нет доказательств, но я почти уверен, что Леонид сыграл свою роль. Кто второй? Мне еще предстоит это выяснить.

Когда выхожу из своей комнаты, я слышу, как из кухни доносится пение, и, повернувшись, вижу Нину, роющуюся в холодильнике. Я знал, что она невысокого роста, но, сидя вчера вечером, я не мог точно определить ее рост. Она еще ниже, чем я думал, едва ли пять футов. Подол моей футболки доходит ей до колен, и она выглядит в ней смешно. Босиком ее макушка даже не доходит до моих плеч.

Она стоит ко мне спиной, поэтому не видит меня, когда я подхожу и встаю у обеденного стола в нескольких шагах позади нее.

— Есть что-нибудь интересное в холодильнике? — спрашиваю я.

Нина вскакивает с изумленным вскриком и с грохотом закрывает холодильник.

— Черт, у меня чуть сердце не остановилось...

Она останавливается на полуслове и просто стоит и смотрит на меня, ее глаза огромны. Я ожидал, что она удивится, увидев меня вне инвалидного кресла, но эмоции, отразившиеся на ее лице, — это не удивление. Это страх.

— Нина? — Я делаю шаг к ней.

Она вздрагивает и делает шаг назад, натыкаясь на холодильник. Ее дыхание учащается, становится поверхностным, словно она не может вдохнуть достаточно воздуха, а руки слегка дрожат. У нее приступ паники. Я понятия не имею, что ее спровоцировало, но она чего-то боится, и я уверен, что…меня. Это бессмысленно. Всего за пару часов до этого я держал ее на коленях, и она совсем не выглядела испуганной.

— Роман, — говорит она наконец, ее голос едва превышает шепот, — мне нужно, чтобы ты сел. Пожалуйста.

Я не вижу смысла в ее просьбе, но делаю два шага к обеденному столу, отодвигаю стул и сажусь. Нина остается стоять на месте перед холодильником, но, по крайней мере, ее дыхание, кажется, становится более контролируемым.

Шальная мысль приходит мне в голову, что-то, что она сказала, когда мы приехали. Теперь я ясно помню это, и мне не нравится то, что это подразумевает.

— Ты кое-что сказал прошлой ночью. Объясни, что ты имела в виду.