Они на полной скорости влетели в него, машина несколько раз перевернулась и… в общем, впечаталась в дерево.

Молча слушаю рассказ Рокотова, а сама не свожу с него взгляда: брови нахмурены, сошлись на переносице, по скулам ходят желваки. Боже, наверное, я зря спросила такое… Сердце разрывается от одного взгляда на мужчину.

— Врачи спасли только Лесю, — продолжает говорить Демид между тем, — И то чудом, она еще долго пробыла в реанимации. Обычно врачи всегда спасают мать, если, конечно, спасти обоих невозможно. Но тут… они просто увидели ее, сколько она потеряла крови, какие у нее раны… поняли, что это бесполезно. И если не спасут ребенка, то потеряют обеих. Уже тогда знали, что она не жилец, даже не пытались ее спасти, — сквозь сжатые зубы цедит Рокотов, и пальцы, сжимающие ложку, белеют, — Она умерла там, посреди леса, вся изломанная, в синяках. И виноват в этом Лютый. Полностью.

— Может это случайность? — запнувшись, говорю я совсем тихо, — Та авария. Может, в них только стреляли?

— Нет. И Лютый это знает тоже. Потому что после того, как машина вылетела с трассы, кто-то остановился и проверил, живы ли они. Он сказал, что даже слышал плеск бензина из канистры, но потом нападающих спугнула подъезжающая скорая. А жаль. Лучше бы он сдох в муках, чем моя Элла. Она не заслужила такой смерти.

Я молча кусаю губы, уже жалея, что завела такой разговор. У Демида до сих пор не отболело, до сих пор не затянулась рана, а я тут со своими расспросами. Никто такого не заслуживает, но у меня язык не поворачивается сказать, что и Лютый не заслуживает тоже. Знаю, что Демид не хочет этого слышать и Костя, наверное, и правда тот самый монстр, о котором он говорил. Но желать смерти — это слишком. И в то же время Демида я понимаю. Переживи я такую потерю, уверена, сама бы ненавидела человека, который к ней причастен даже косвенно и всего на два процента.

— Извини, — говорю сдавленно, — Я не хотела.

— Все нормально. Я мало с кем об этом разговариваю, как ты понимаешь. Даже хорошо, что ты спросила, — невесело улыбается Демид.

Я вижу в его глазах эту бесконечную нечеловеческую боль, угасшую надежду и меня разрывает от всего этого. Когда-то я прочитала пафосные слова, что сильным людям не нужна жалость. Но на самом деле она нужна всем, особенно в такие моменты. И нет ничего унизительного в том, что тебя задевает чужая боль настолько, что ты готов ее разделить. Лишь бы другому человеку стало легче.

Не знаю, как поддержать его, какие подобрать слова. Все будет звучать не так или фальшивить.

— Можно заночевать у тебя? — вырывает из невеселых раздумий голос Рокотова, — Я просто сутки не спал, подремлю пару часов и поеду, пока не рассвело.