Это останавливает от необдуманных поступков и ставит блок на любые неприличные мысли, но нет-нет, да в голове прорываются вопросы: хотела бы я ещё хоть раз почувствовать на себе эти сильные руки? А губы на шее и груди? А на секунду задохнуться под тяжестью мощного тела?

Ответ накаляет кровь, дезориентирует и лишает покоя, потому что никогда ещё троекратное «да» не звучало так ошеломляюще.

— Я никуда не тороплюсь, — произносит Аслан, чуть склонив голову набок.

Не понимаю, насколько это интересная история, но я трачу добрых полчаса, чтобы в красках рассказать её от начала и до конца. Как мы с Лерой взламывали телефон Ивана. Как шпионили за ним после работы. Как устраивали грандиозные разборки в гостиничном номере, где Леркин хахаль трахал свою коллегу.

Нам правда некуда спешить: вина ещё много, а ночь длинная. Я не чувствую сна ни в одном глазу — только долгожданную передышку от будничной суеты.

— В общем, теперь у Леры появилось много энтузиазма и свободного времени. Мы стараемся встречаться хоть раз в неделю — на пилатесе или где-нибудь ещё. Сегодня, например, выбрались в СПА, где долго обсуждали тебя.

Аслан трёт бровь, растягивая губы в улыбке. Лучшее, что он может сделать, — перевести разговор в шутку.

— К чему интересному пришли?

— Что из тебя получается неплохой отец. И, наверное, выйдет хороший муж. А ещё Леру волновало, заметил ли ты мою новую грудь.

Честно говоря, и меня. К слову, Аслан не теряется и сразу отвечает:

— Я видел изменения, конечно.

— Я вставила импланты полтора года назад, — киваю.

— Вот как.

— Когда родилась Ами, у меня было полно грудного молока, но прикладывать её разрешили не сразу. Приходилось сцеживаться и мучиться. Я была настойчивой и упрямой, хотя мне не раз намекали, что современные смеси ничем не уступают по составу. Но я продолжала, даже когда Амелия была в реанимации, а молоко убывало от стресса. Потом я резко сбросила послеродовой вес, а через год свернула кормление. И мне захотелось, чтобы грудь снова была как прежде — красивой и упругой.

Аслан задумчиво слушает, не притрагиваясь к вину. В его взгляде нет и намёка на безразличие — напротив, он кажется погружённым в каждое моё слово. И в сравнения тоже. Его взгляд обжигает даже сквозь слой белой майки.

— С ними разве можно кормить? — спрашивает Тахаев, указывая рукой.

— Мне поставили имплант под мышцей, не затрагивая ткани и протоки. Но я не планирую больше рожать.

— Нет?

— Пф-ф… Нет, никогда, — резко вспыхиваю, переключившись на болезненную тему. — Влад хочет, конечно. Но ты даже не представляешь, каким потрясением для меня было забеременеть в восемнадцать. Я осталась одна, и каждый день был как сражение — с собой, с обстоятельствами, с новой реальностью, в которую меня швырнуло без предупреждения.