– Вам удалось узнать, на какой вечеринке работала Рязанова в ночь своей гибели?

– Пока не выяснили даже название агентства, через которое она работала, – признался Петр Григорьевич, возвращаясь за стол. – Девица это надежно скрывала, в окружении никто не в курсе. Пытаемся получить доступ к ее банковскому счету, но сам понимаешь – дело не быстрое, к тому же выходные… А если деньги ей кидали на какой-нибудь кошелек или она получала их в конверте, то вообще не доискаться.

– Надо найти, – серьезно заявил Велесов. – Подруга Рязановой утверждает, что во время звонка та сказала: «Мы едем».

Возможно, она ехала в усадьбу с кем-то с вечеринки. Этот человек может быть свидетелем. Или убийцей.

– Не-а, – неожиданно оживился Соболев, тоже подходя к столу и упираясь в него руками. На губах его играла торжествующая улыбка. – Ты сказал кое-что важное, пока эти ребята были здесь. Далеко не все знают историю усадьбы. Пожалуй, только такие вот очкастые заучки, – он кивнул на стул, на котором сидел Евстахий Велориевич, – всякие фрики, интересующиеся аномальщиной…

– И местные, грибовские, – добавил Петр Григорьевич, назидательно подняв вверх указательный палец.

 – Вроде той женщины с собакой.

Соболев согласно кивнул и продолжил свою мысль:

– Ирина ехала с вечеринки, да, но она ехала с тем, кого знала, и кто знал легенду…

– А если она просто рассказала легенду своему спутнику? – возразил Велесов.

– Это не спонтанное убийство, – вклинился Логинов. – Даже если предположить, что пентаграмму заранее нарисовал кто-то другой, убийца подготовил воду из реки. Или как минимум подготовил достаточно вместительный сосуд, чтобы ее принести.

Обычной пол-литровой бутылкой там было не обойтись.

– Вот именно! – обрадовался Соболев. – У него был план, а значит, был мотив. Поэтому это кто-то из ее окружения, кто знает легенду.

– Хорошо, работайте в этом направлении, – кивнул Велесов. – Но насчет вечеринки все же выясните.

Глава 6

Юле хотелось одного: лечь на диван, отвернуться к спинке, накрыться одеялом, заткнуть уши музыкой и пролежать так пару дней, тоскуя, злясь и коря себя.

Не вышло. Мама, конечно, выслушала, посочувствовала, даже сварила ее любимый какао и насыпала туда мелких зефирок, которые назывались красивым вкусным словом «маршмеллоу».

Само наличие дома таких необычных сладостей говорило о том, что какао был запланирован еще до печального известия о гибели Иры. Вероятно, мама купила зефирки по дороге домой в качестве безмолвного извинения за то, что не пришла ночевать. Только по таким маленьким жестам Юля и понимала, что она все-таки чувствует себя виноватой, когда забывает о них – или просто «забивает» – в процессе бурной личной жизни.