— Максим Владимирович, может, в ресторан махнем? Отметим? — предлагают они.

Я перехватываю нацеленный на меня кокетливый взгляд его помощницы и морщусь. Хватит, плавали.

— Извиняюсь, но нет.

— Семья? — участливо спрашивает седовласый мужчина, который у них отвечает за юридическую чистоту сделок.

Ложь легко срывается с моих губ:

— Она самая.

На этой ноте мы расстаемся. Они идут праздновать, а я покидаю офис. На сегодня с работой покончено, надо ехать за город и разбираться, кто там не ест и почему. Но прежде я отправляюсь к Марии.

Она встречает меня во всеоружии.

Накрашенная, разодетая, с красивой прической. Когда ткань на платье натягивается, я вижу контуры напряженных сосков и понимаю, что под ним ничего нет.

— Максим, ты пришел, — она льнет ко мне, пытаясь обнять, а я перехватываю тонкие запястья и отстраняюсь. Она замирает и вскидывает на меня настороженный взгляд, — Максим?

— Ты прости, что так получилось, но между нами ничего быть не может.

Я опасаюсь истерик и совершенно не настроен на разборки, но она воспринимает мои слова на удивление достойно.

И вместо того, чтобы выплеснуть недовольство тихо спрашивает:

— У тебя кто-то есть?

— Есть.

Мое персональное чудовище, которое решило заморить себя голодом.

— Я знала это, — сковано улыбается, — чувствовала, что ты мыслями не со мной, а совсем в другом месте.

— Прости, — извиняюсь еще раз, — спасибо, что потратила на меня свое время, но я точно не тот, кто тебе нужен.

Она вздыхает и, плотнее смыкая вырез на груди, устало машет рукой:

— Иди уже, — и когда я уже выхожу на лестничную площадку, добавляет, — спасибо, что сказал по-человечески, а не повел себя как урод.

Я хмыкаю. Это опыт, девочка. Чертовски хреновый и болезненный опыт.

После разговора с Марией с плеч будто камень тяжеленный скатывается. С чистой совестью я переворачиваю эту страницу и еду за город.

Глава 13

Что-то сломалось, там, за рёбрами, где должно биться сердце. Теперь в том месте непрерывно гудело, сжималось от холода, а иногда наоборот плавилось от внезапного огня. И то, и другое причиняло острую боль, пронзающую от макушки до пят.

Но боль не самое страшное.

Боль — это даже хорошо, потому что я ее чувствовала, потому что она намекала, что как бы еще жива. Пока жива. Желание цепляться за этот мир с каждой секундой становилось все слабее. Зачем? Если кругом обман и под ногами нет твердой земли? Если все, чем я дорожила, рассыпалось в пыль и обесценилось?

Я привыкла бороться. Всю жизнь куда-то карабкалась, цеплялась зубами и когтями, чтобы удержаться на плаву. Привыкла ставить цели и достигать их, идти к ним как бы ни было тошно и больно.