Как думаешь, где окажется мой член, если ты этого не сделаешь? Ты хочешь повторить момент нашего сближения, когда мой член кончил на твои губы? Или ему стоит познакомиться с твоей мокрой киской?

Мне хотелось бы, чтобы все это было игрой, но в его пустых глазах нет ни капли мягкости.

Моя шея нагревается, а пульс зашкаливает от ледяной паники, когда я ощущаю, что он сжимает меня крепче. На моих бедрах наверняка останутся отметины от его пальцев, укус на шее и невидимые шрамы от его губ.

– Ты сумасшедший? – мой голос дрожит.

Больше нет улыбки. Даже его карие глаза стали практически черными.

Он разочарованно вздыхает.

– Мы же уже определились с этим, ангел. Да, да и еще раз – да. Я могу перейти к своему десерту или ты меня порадуешь?

Мне приходится приложить всю силу, чтобы вдавить дуло в его грудь и хоть немного отстранить его от себя.

– Пожалуйста… прекрати.

– Пожалуйста?.. Ты имела в виду: пожалуйста, трахни меня?

– Я не хочу в тебя стрелять, – я чувствую, как мой разум расщепляется, пока я рассматриваю маску черепа с пустыми прорезями для его глаз.

– Я тоже не хочу получить пулю. Значит мы выбираем второй вариант?

Несмотря на сопротивление, он с легкостью наклоняется к моей шее и дарит новый поцелуй.

– Поставь меня на ноги.

– Не хочу. Тебе не нравятся мои объятия?

И еще одно легкое касание – прямо в ямку рядом с ключицами.

– Не… трогай меня. Зачем ты это делаешь?

Я едва сосредотачиваюсь на его губах, поэтому он дублирует слова, говоря в самое ухо, а затем возвращает мне слуховой аппарат:

– Я хочу получить ответы, маленькая мышка.

– Какие ответы? Господи, я отвечу на все, что ты захочешь.

– Почему ты ненавидишь себя, Элеонор?

Я прикусываю губу и закрываю глаза.

– Это неправда.

– Маленькая одаренная девочка с паническими приступами. Разве это не привлекательно? – его тон становится пугающе монотонным.

– Прекрати.

– Есть причина, по которой у тебя случаются эпизоды деперсонализации?

Нет.

Мрачная атмосфера так душит, что я начинаю задыхаться.

Я отчетливо помню, как пообещала себе, что никогда больше не заговорю об этом.

Обычно приступ происходит во время моих выступлений… точнее попытки сделать хоть что-то, однако для других все выглядит не иначе как банальная боязнь сцены.

Я ненавижу, когда мир начинает ощущаться, словно в тумане. Это похоже на острое чувство оторванности, как будто время проходит сквозь меня. Мои учителя любят напоминать о том, что я вундеркинд, который каким-то образом умудрилась растерять свой талант. Жалость… вы знаете, насколько она отравляет?

Кроме психотерапевта, никто, ни одна живая душа, даже мой отец не знает об этом.

Так как, черт возьми, у него получилось достать до самого дна?

– Хватит.