И теперь…теперь жалкое отребье, которое от него осталось, готово стоять на коленях перед призраком своего счастья и пытаться изо всех сил обманываться как можно глубже и сильнее.

Смотрел в ее глаза и…снова ощущал это бешеное чувство полета в бездну, это понимание на ментальном уровне – его любят. Она. Его. Любит. И это нежное «Тамерлан», такое невообразимо воздушное, царапающее его вывернутое наизнанку сердце до щемящей боли. Никто и никогда не произносил его имя вот так…никто и никогда не имел право его произносить. Он давно стал Ханом и перестал отзываться на то имя, что дал ему дед при рождении.

У зверя нет имени. Только кличка. А человеком он себя давно уже не ощущал.

Но в памяти тоненьким эхом, едва слышным вдалеке, звучал голос матери, когда она произносила его и ласково касалась губами макушки своего единственного сына.

И только одной женщине после матери было позволено произнести его снова. Сжал руками ее волосы, заставляя запрокинуть голову и поднять к нему такое прекрасное лицо, что ему самому захотелось взреветь от восхищения и от адской жажды сожрать все эти черты, вобрать в себя, вдавить в свое тело так, чтобы легли сверху на образ, отпечатанный шрамами с изнанки грудной клетки.

И адский, первобытный голод накрывает с головой, лишает разума…и больше он не в силах запретить себе касаться ее, не в силах сказать себе нет. Она увлекла его к мосту, увлекла туда, где ветки плакучей ивы опускаются прямо к воде и задевают ее тонкими дрожащими листьями, укрывая вцепившихся друг в друга любовников. А Хан не мог идти дальше, он сгребал ее обеими руками и снова прижимал к себе, он набрасывался на ее рот, на ее скулы, на подбородок. Целовал и жрал, пил, лизал каждый миллиметр желанной плоти.

Он был зол, он трясся от голодной ярости, он весь погряз в своей нескончаемой дикой похоти.

Вот она в его руках. Более чем реальна, и ни одно воспоминание не сравнится с этим настоящим безумием сдавливать тело Ангаахай в своих объятиях. ДА! Сейчас она для него Ангаахай! И он…у него нет сил думать иначе. Нет желания. Он хочет, чтобы она была Ангаахай.

И как же сладка эта иллюзия, его шатает от нее, как пьяного, и он видит в полумраке ее глаза. Они такие же пьяные, такие же сумасшедшие, как и у него.

Как голодный, умирающий от жажды нищий, который дорвался до куска хлеба, толкнул девушку к перилам мостика, терзая губы, кусая их и вытягивая из юбки края белой блузки. Лихорадочно, нервно, раздирая в разные стороны до ничтожных лоскутов, обнажая ее грудь и рыча от одного вида идеальных, тяжелых полушарий, которые тут же сжал дрожащими руками, сдавил обе груди, сминая и набрасываясь на соски, торчащие между пальцами, жестоким ртом. Хаотично ударяя по ним языком, всасывая в себя, прикусывая в исступлении.