Даже слишком. Двести тысяч плюс ещё чуть – чуть – всё, что взяла себе. По сравнению с тем, сколько отдала Вешенке – копейки. Да и взяла‑то их потому, что Косарь настоял.

– Любка! – шикнул на девицу староста."

"– Погубит она нас, – убеждённо ответила та. – Точно погубит. И пользы от неё больше нет. Значит, гнать надо, в три шеи. Пока сами по шее не получили.

От затрещины Косаря Любка увернулась чудом. А я смотрела на хорошенькую девушку с рыжими волосами и глазам не верила.

– Окажись на её месте прежняя колдунья, так сама бы ушла, – заключила Любка. – Потому как совестливая была! А эта бесстыжая.

– А ну цыц! – взревел Косарь, медленно наступая на сестру. – Что ты понимаешь, дура? Или память у тебя короткая, а?

– Память моя подлинней твоей будет!

– Любка! Выпорю!

В семейную разборку вступился отец. Такой же массивный и светловолосый, как Косарь. Он без труда ухватил дочь за косу, тут же приложил по заду. Девица запищала, как придушенный цыплёнок.

– Дура! – досадливо пробасил Косарь, сплюнул под ноги.

– Всё, расходимся, – в тон ему сообщил староста. – Неча тут… возмущаться. Как сход решил, так и будет. Эй, Настя, у нас сегодня ночуешь.

Я стояла как громом пришибленная.

С самого начала знала – без волшебной двери я никто. Но почему‑то надеялась, что деревенские не предадут. А тут чуть ли ни до драки дошло. И затеяла эту свару не какая‑то посторонняя девица, а сестра Косаря.

– Настя, ты идёшь? – ласково позвала старостиха.

Я мотнула головой и побрела к лесу. На плечи могильной плитой навалилась тоска.

Нет, мне нельзя оставаться в деревне. Не хочу каждый день ловить презрительные взгляды Любки. Рано или поздно, эти взгляды превратятся в сплетни и недобрый шепоток за спиной. Потом, в меня полетят камни. И что бы ни случилось в деревне, я всегда буду виновата, ведь я – не просто девчонка, я – чужая.

Да и смогу ли провести остаток жизни, ковыряясь в навозе? Может и смогу, но проверять это экспериментальным путём совсем не хочется.

Осторожно выудила из кармана связку ключей. Брелок – тойтерьер шкодливо улыбался нарисованным ртом. На миг показалось – собачонка забавляется моими неприятностями, но приступ паранойи развеял подскочивший Косарь.

– Настя, ты куда?

– К себе.

– Но там нельзя жить! Наш курятник и то лучше!

– Пусть.

Я скинула руку здоровяка, которая будто невзначай легла на плечо и прибавила шаг.

Косарь не отвязался, пошёл следом, сопровождая нашу прогулку недовольным сопением. На краю леса я не выдержала, обернулась.

– Косарь, иди домой!

– Я с тобой, – хмуро сообщил он.

– Нет.

– Настя, ну чего ты взъелась?

– Ничего. Мне нужно побыть одной.

– Настя…

Остаток пути преодолели в полном молчании. Косарь даже сопеть перестал, и почти не топал.