Что ж, Лиза приняла выбор Нади, сделанный ею, уж очень близко к сердцу, потому имела право на любую свою реакцию.

- Вот и хорошо, - кивнула я, указывая на сумки. - Вадим нас снабдил каким-то космическим количеством еды, оставшимся после наших небольших каникул. Поможешь накрыть на стол? Отпразднуем ещё раз, - сказала я Наде.

Лиза уже отправилась к себе, Евгений Александрович, сообщив, что он прибудет, когда его позовут отмечать Новый год дальше, тоже ушёл, а у нас с Надей в распоряжении было несколько минут, которые я планировала просто провести со своей девочкой.

- Помогу, конечно! - вызвалась она и, когда я собралась поднять сумку, запротестовала: - Нет! Тебе нельзя, я сама!

Она понесла продукты на кухню, а я последовала за ней. Шла и наслаждалась мимолётным чувством того, что всё сейчас именно так, как и должно быть. И пусть Михаил со своей Лией подавится всеми миллионами, которые они украли, - счастье ведь измеряется совсем не деньгами.

- Представляешь… - начала Надя, когда мы, достав красивые салатницы, начали выкладывать еду, чтобы поставить её на стол. Дочь запнулась и я поняла, о чём именно она хотела сказать. - Я не знаю, можно ли об этом говорить, - смущённо добавила она, начиная делать бутерброды.

- Говорить можно о чём угодно, - мягко ответила я, сопроводив слова улыбкой.

- В общем… Лия оказалась наркоманкой, - выдала Надя, и у меня земля из-под ног ушла.

Миллион мыслей закружились в голове, главная из которых была приправлена жутким, всепоглощающим страхом за дочь.

- Папа её застал случайно… Они поругались и вот позавчера Лия родила… Девочку. Папа говорит, что она, скорее всего, не выживет. А сама Лия ослепла - ей нельзя было рожать самой. Какая-то… ретино-что-то-там у неё была.

Она говорила что-то ещё. Что отец сначала ходил белее снега, а затем сорвался, напился и устроил в доме погром. И что она так больше не может. А я стояла, застыв с тарелками в руках, и понимала - больше никуда и никогда я Надю от себя не отпущу. По крайней мере, до тех пор, пока не выясню, что дочь забыла дорогу во всю эту ужасающую компанию.

- Надь… - прохрипела я, оставив бесплодные попытки расставить тарелки на столе и, не в силах больше стоять, опускаясь на стул: - А ты? Ты ведь ничего такого не пробовала?

Дочь смотрела на меня с искренним недоумением, а когда до неё дошла вся суть вопроса, отложила последний бутерброд и спросила растерянно:

- Мам… ты что?

И столько боли, смешанной со страхом и какой-то детской обидой, что я могла настолько плохо о ней думать, было в её голосе, что у меня сердце ухнуло куда-то вниз. А потом Надя подлетела ко мне, опустилась на пол и, обхватив мои колени, устроила на них голову. Прижалась крепко-крепко, затараторила:

- Я никогда… Пьер мне наливал выпить, но я не пила… правда. А папа мне не верил.