Но и это было не самым худшим вариантом, учитывая, что его третья дочь вполне могла отправиться на небеса некоторое время назад.

- Михаил Евгеньевич? - обратилась к нему няня, которая звонила каждый день ровно в пять часов вечера. - Сегодня вы снова будете гулять с дочерью сами? - задала она вопрос, как, впрочем, и обычно.

- Снова, - коротко ответил он. - Приготовьте всё для прогулки, через полчаса я выезжаю.

Он отключил связь и, размяв затёкшие мышцы шеи, стал наскоро составлять список дел на завтра.

Это был крохотный скверик с нескольким скамьями, поставленными поодаль друг от друга. Одна из них всегда была занята ровно в семь часов вечера, когда небо было то ярко-малиновым, то тёмно-синим."

"Первый раз, когда Михаил выяснил, куда отправляется Лия каждый вечер и где проводит пару часов, просто сидя и глядя перед собой, он долго не решался подойти и устроиться рядом. Но когда сделал это, предусмотрительно оставив коляску с Софией в паре метров от себя, его обуяло странное желание бежать.

Сорваться с места, исчезнуть и больше никогда не приближаться к той, которая была отравой всей его жизни. Это желание очень быстро исчезло, заместившись странной уродливой эйфорией.

Между ним и Лией не было произнесено и слова, кроме одного:

«Миша?» - спросила она, когда Малинин присел на другой край скамейки, решившись на это впервые с тех пор, как они виделись в последний раз.

Он не ответил. Просто замер и тоже стал смотреть впереди себя.

Ему хотелось сказать ей так много. Поведать о том, как он чертовски зол на всё то, что она натворила и со своей жизнью, и с его. И с существованием крохотной девочки, которая теперь была обречена на мучения до конца её дней.

Желалось рассказать про Пьера, которому жестоко отомстил отец одной из тех несчастных, кто попался на его крючок. Про то, как София никогда не встанет, да даже не сядет сама. Как не сможет почувствовать себя хоть отчасти обычным ребёнком.

Но он молчал. Приходил в этот сквер и молчал. Также молча отправлял Лие Штерн чеки каждый месяц, зная, что она уже не может жить так, как привыкла.

Молчала и Лия. Приходила, садилась на скамью и не произносила ни звука. Наверное, она знала о том, что он рядом. Но больше не позвала его, не обратилась, не попыталась завести беседу. Так было правильно.

Даже через несколько десятков лет те, кто прогуливался по этому скверу, могли наблюдать одну и ту же картину. Ровно в семь к скамье, опираясь на трость, приходила сухонькая и уже сгорбленная женщина в тёмных очках. Через несколько мгновений с другой стороны сквера появлялся седовласый мужчина, толкающий перед собою инвалидное кресло. Он устраивался в метре от старушки и застывал неподвижной статуей.