Мужчины приосаниваются, посматривают на своих спутниц. И я понимаю, что меня может купить любой из них, лишь бы позабавиться.

Они могут меня бить палками, а могут в плуг запрячь и заставить делать самую грязную работу!

И даже хозяйка борделя! Вон она стоит, с заинтересованным лицом.

О, ужас!

Я оборачиваюсь к расплывшейся толстой «мамке» и строю рожу, оскаливая зубы и кося к носу глаза.

Она отступает, торопливо бормоча ругательства. Нет, такое чудо ей в борделе не нужно.

Слава богу…

— Не хочу! Не пойду!

— Ну?! — надрывался ведущий. Дождь хлестал ему по плечам, он замерз и хотел поскорее домой.

Я — тоже.

Но только не к этим монстрам, которые скалятся у помоста.

— Неужто никому не нужна новая молодая жена? Любовница? Работница?!

Наверное, нужна. Но серебряный — это большие деньги для нашего захолустья. И я выдыхаю с облегчением, понимая, что не каждый готов их заплатить за право потискать меня на сеновале.

— Серебряный и пять медных грошей!

Сердце мое уходит в пятки! Это кто там расщедрился?!

Жирный Тони, сальный любитель поесть, тянет руку. Медяки зажаты у него в потной вялой ладони.

— Пять медных сверху! — гудит он, гордясь собой. А сам аж трясется, как холодец, от похоти…

Я обмираю, глядя на его оплывшее лицо. Только не это!..

— Десять медных сверх того! — кричит кто-то позади него.

Ведущий оживляется, сдвигает на затылок шляпу, с которой льет потоками на плечи и на спину.

— Кто больше? — подбадривает он толпу.

— Пятнадцать!.. — слышится отчаянный выкрик, и я зажмуриваюсь.

— Серебряный и пятнадцать раз! — кричит довольный ведущий. — Два!..

— Два серебряных, — перебивает его скрипучий старческий голос. — И больше вам за нее не выручить.

Толпа ахает и расступается.

А я с ужасом смотрю на того, кто предложил за меня такую астрономическую сумму.

Дряхлый тощий старикашка с синим, как слива, носом!

Папаша Якобс, желчный старик в полосатом колпаке, грязных штанах с вытянутыми коленками и в стоптанных старых башмаках.

Я думала, он нищий! Откуда у него пара серебряных?! И зачем ему я?!

Глядя на его морщинистую физиономию, на дрожащие колени и согнутую спину, я так и обмерла. Он что, тоже рассчитывает на… ночь любви?!

Этого еще не хватало!

— Продано! — взревел радостный ведущий и дернул меня за веревку. — Два серебряных за молодую женушку! Эх, завидую я папаше Якобсу! Она славно погреет его старые косточки сегодня ночью!

— Болван, — проскрипел папаша Якобс и, шлепая растоптанными башмаками, медленно бредет к помосту.

Аукционист от старика получает медяшку — я вижу, как ловко он ловит монету на лету. И тотчас испаряется, не хочет быть свидетелем моих слез и криков.

А вот семейство мужа, кажется, уж совсем толстокожее.

Мой плач их не разжалобил. Уж точно не больше скрипа сухого дерева.