Хохот взлетает над толпой.

— Горячая какая!

Я сопротивляюсь, но меня оттаскивают от мужа, несмотря на мои вопли.

Упираюсь как могу, торможу ногами.

Дождь хлещет по плечам, невероятно холодно. Одежда прилипла к телу. Под ногами каша из воды и грязи.

А меня все тянут и тянут. Ну совсем как корову или овечку за жесткую веревку, петлей затянутую на шее. Я вцепляюсь в нее ногтями, но узел распустить не могу.

Муж мой стоит в толпе зевак. И делает вид, что меня совсем не знает.

Он отворачивает лицо, похохатывает, солидно так перехватывает трубку и рассуждает о погоде.

А от моего перепуганного взгляда отворачивается, словно от бьющего в лицо ледяного ветра.

Рядом стоят его родители.

Почтенный седовласый старик и пожилая женщина с сердитым лицом. Они что-то выговаривают своему сыну, показывая на меня пальцами.

На миг в моем сердце загорается надежда, что им удастся отговорить его от этого постыдного шага.

Я жду, что он все же услышит их слова, совесть в нем проснется. И он заберет меня с этого помоста.

— Ну, я же не животное! Я же живой человек! — кричу я им.

— Какой стыд! — сердито восклицает его мамаша, кутаясь плотнее в шаль. — Из-за ее поведения мы не сможем продать ее подороже!

— Неужели нельзя не кривляться и вести себя смирно и пристойно! — ворчит старик, притворно пряча глазки от людей, словно ему и впрямь стыдно.

Что?!

То есть, они стыдятся за меня, а не за своего непутевого сыночка?!

— Какой стыд! — снова всхлипывает бабка.

— Боюсь, с ее будущим хозяином не удастся договориться, — печально поддакивает ей папаша. — Он не станет нам перечислять ни гроша за ее работу.

— Такая строптивая вряд ли много барышей принесет. Что за бестолковая девка! — подхватывает мамаша.

— Так и помрем в бедности, эх… — тянет старик, сокрушаясь.

То есть, они рассчитывали, что я еще и работать на них буду в рабстве?! Семейство пиявок!

—Денег захотели?! О, видит бог, я вам устрою зажиточную старость!

Старики притворяются оскорбленными и напуганными и хнычут, жалуются окружающим на мое жестокосердие.

До меня долетают обрывки слов, обвинения, которые старики кидают в мой адрес.

— Распутная шлюха! Ленивая дармоедка! Злобная неблагодарная тварь!

Отлично! Прекрасна реклама! Теперь меня только людоед купит!"

"И тот сварит в семи водах, чтоб не отравиться!

Дождь лупит все сильнее, и ведущий аукциона спешит закончить скорее свою работу.

— Молодая! — раскатисто орет он на всю площадь, дергая меня за веревку и вынуждая выбежать на середину помоста. Холодная вода хлюпает, леденит ноги. — Сильная и здоровая! Подойдет для любой работы, — он делает эффектную паузу, подкручивает усы и особо сальным, мерзким голосом продолжает: — И для любви! Всего один серебряный!

Люди у помоста смеются.