Нет, он не просит помощи, он точно так же как и я сейчас мечтает лишь об одном - провалиться под землю. Стыдно. Даже не так. ПРОТИВНО, нам сейчас обоим противно быть самими собой, потому все эти две недели думали не о том. Хотя, какие две недели. Шест грёбанных лет, мы наказывали друг друга пытаясь понять, кто прав, а кто и виноват. Даже в последний наш разговор, мы точно так же делили территорию, упуская из виду одно. Заложником всего этого оказались наши дети. Нет, мозгами то я понимала, что всё достаточно паршиво. Но понимать это одно, а вот так вот слышать в крике собственного сына, это уже совершенно другое.

Не знаю, на что надеялась. Казалось, что всё решится само, что… я смогу дать Крошу всё что надо, что заменю ему и папу, и маму, что вообще сделаю его самым счастливым мальчиком на земле. А в итоге… В итоге всё плохо, всё крайне плохо.

Мысль о том, что шестилетний ребёнок, наш ребёнок, в свой день рождения вынужден прятаться от нас под кроватью, потому что два эгоистичных взрослых не смогли совладать с собой, придавливает нас обоих похлеще любой гранитной плиты.

Сергей тоже об этом думает, вижу это в его глазах, потемневших под грузом происходящего, в глубоких складках, вдруг пролегших на его лбу, плотно сжатых губах.

-Сына, но Серёжа, правда, твой папа, - прошибаю я вязкую тишину между нами.

-Но почему тогда он не приезжал?!

-Он не знал…

-Почему?

-Потому что…

-Потому что очень сильно обидел твою маму, - не даёт мне договорить Измайлов. – И вообще, совершил много ошибок…

Он, вроде как, и не оправдывается вовсе. Скорее уж признаётся в чём-то таком, пока ещё неведомом нам троим. Не могу решить, куда мне деть глаза, потому что смотреть на Измайлова практически невыносимо, как и на кровать, за которой от нас искал спасения наш сын.

Рассматриваю ковёр с его абстрактными узорами, и мне кажется, что даже незамысловатые завитушки презирают нас.

-То есть ты плохой, - делает неожиданный вывод Крош.

-Наверное, - Сергей. Еле слышно и почти одни губами.

-Нет, - я. Резко и быстро.

Серёгу я не вижу, но чувствую, как его тяжёлый взгляд исподлобья ложится на меня.

-Понимаешь, мы оба виноваты перед… тобой, Анюткой… и друг другом. Но нам бы очень хотелось иметь возможность всё исправить, - голос дрожит, а слёзы срываются с глаз.

Что тоже горько и неправильно, потому что нельзя сейчас драму разводить, ведь это сейчас не моя сцена, главный герой – сын, а мне надо терпеть. Неловко веду плечом, пытаясь вытереть щёку, а Серёгины пальцы чуть сильнее сжимают моё колено. Оказывается всё ещё здесь, всё ещё держит.

-Серёж, - зовёт сына Измайлов. – Я бы очень хотел… Если ты позволишь, конечно…

Он говорит обрывочно, но нам и без этого всё понятно. Крош выжидает, вошкается, чем-то там стукает, словно сражаясь с подкроватными монстрами.