Хотя, очень скоро, всё изменится, и это Оля с Анькой мне будут казаться далёким и прекрасным сном, а всё остальное – холодной и расчётливой реальностью.

Вся дикость происходящего состояла в том, что там, в тюрьме, я был не человек. Ни для кого. Ни для охраны, скользящей по нас презрительно-отчуждённым взглядом, ни для таких же осужденных как я, каждый из которых всё время норовит то прогнуть тебя, то проверить на прочность. И тут даже не понятно как оно лучше. Прогнуться или выстоять. Я не прогибался, за что и огребал. Раз за разом. И это я ещё полагаю мне везло, ибо место месту рознь.

Постоянное чувство опасности выматывало так, что каждый пережитый день казался несусветной удачей. Но опять-таки, это не самое страшное.

Самое тяжелое - ощущать себя ничем. На самом деле, для этого много не надо, даже бить не обязательно. Достаточно относиться к человеку как к последнему дерьму на своих ботинках. И очень быстро это приводит к тому, что ты сам начинаешь себя таковым видеть, если не за что держаться.

Первые полгода были самыми… страшными в моей жизни. Я переживал крах всего. Своей жизни, семьи, мечтаний, самого себя… Только там я понял, что значит быть никем.

Не неудачником без машины и миллионного заработка, а реально ни-кем. Я мнимую Олину измену переживал уже не так остро, как кризис… как разрушение собственной личности. Мысли о том, что Олин ребёнок не мой, скорее даже помогали. У меня было то, куда я мог скрыться, тот карман сознания, в который я проваливался, вынося себя из разрушающей меня реальности.

Я до сих пор переживал предательство единственной в своей жизни женщины, которую любил, но как не парадоксально, именно благодаря этому я дышал. Наверное, будь между нами всё как прежде, я бы скорее всего сдох от печали по тому, что я потерял.

А так, Оля уже была не моей, она отказалась от меня, ещё не зная о том, как низко я пал. И боль от этого позволяла держаться на плаву. Я уходил в эти чувства, потому что это всяко было лучше той пустоты, что пыталась убить меня каждый день.

А потом приехал Лёшка. Загадка, как ему удалось получить свиданку. Не родственник, не сват и не брат. И я больше, чем уверен, что даже в моём личном деле он не упоминался вообще. Да и отсидел я по тем меркам, всего ничего. Но то ли отец ему подсобил, то ли ещё чего.

Может, какие свои связи были. Но факт остаётся фактом. Меня подорвали на ровном месте и повели на свидание, закрывая и открывая очередные двери, лязгая затворами. Я до сих пор спокойно к этому звуку относиться не могу. Будто бы вся тюремная бытность только и держится на одном этом скрежете металла об металл.

Самым очевидным было, что приехали родители. А в груди полыхало наивное желание – Оля. Оказался Гаранин.

Мы не виделись меньше года, но за это время он успел кардинально поменяться.