Знакомый перепродаёт, а у него водитель вдруг слился. По деньгам не обидит.

И я согласился. Хотя уже именно тогда надо было хватать свои вещи и рвать домой. Но мне было стыдно признаваться себе, а тем более Оле, что моя затея окончилась провалом, и я сам по себе всё так же ничего не представляю. К тому же у меня не было гарантий, что дома меня все ещё кто-то ждёт, жена к тому времени уже перестала общаться со мной по телефону, а родители упорно отчитывали меня на тему, какой же я у них кретин. Ох, мама, как же ты права оказалась. Ибо я спокойно согласился на перегон той бэхи, и на десятки других, даже не задаваясь вопросом,  откуда они, и почему мы всё время гоним их в разные места.

А когда призадумался, то было уже поздно.

Нет, нас тогда ещё не задержали, но очень серьёзные люди не захотели меня отпускать, поскольку оказалось, что я в «теме». Вот тогда-то я в полной мере и осознал, насколько сильно я влип. Потому что просто гонять машины и сомневаться в правильности происходящего – это одно, а участвовать в перепродаже угнанных тачке и прекрасно знать об этом – это уже совершенно другое. И тут дело даже не в страхе за свою шкуру, хотя и в нём тоже.

Впервые жизни я делал то, что откровенно противоречило моим взглядам и убеждениям. Сложнее всего давалось осознание, что причиной этому только собственная гордость и тупость.

-Расслабься, - твердил мне Лёшка. – Ты ведь ничего такого не делаешь. Крутишь баранку, вот и всё. А всё остальное на чужой совести.

Но это так не работало. И я сам стал реже звонить домой, ведь что я мог сказать собственному ребёнку на вопрос как дела? А потом звонок матери и крики в трубку, почему я ей не сказал, что у меня Оля беременная. Она её где-то случайно на улице увидела, и тут же бросилась мне звонить.

Как обухом по голове. И я не представлял, что мне с этим делать. Во-первых, было непонятно, почему она промолчала, почему не рассказала. И тут мне действительно полезли сомнения по поводу того, а хочет ли Оля видеть меня отцом этого ребёнка. А, во-вторых, меня бы уже никто не отпустил из этого города, живым бы не отпустили, а тащить семью сюда было нельзя.

Во мне ещё силилась надежда, что я смогу вырваться из этого дерьма, но мне нужно было время, а Оля была беременна уже сейчас.

К тому же Анютка, которая в своей речи всё время упорно твердила о том, что «мамочка грустит». И тогда во мне созрел план, абсолютно дурацкий, но ничего другого в голову не шло. Мне нужно было оттолкнуть её, чтобы она разозлилась, чтобы возненавидела меня, чтобы не ждала.

Но Оля меня переиграла.

С трудом вырвался из города, Лёшка подсобил. Я хоть и был дико зол на него за то, как он меня подставил, но всё равно продолжал держаться его. На тот момент это были мои единственные хоть сколько-нибудь человеческие отношения.