Он смотрел на стену сарая так, словно на ней вырастали огненные слова «мене», «текел», «фарес»[1].

– Ты чего? – шепотом спросила Патриция, подойдя поближе. – Что ты такого увидел?

– А ты ничего интересного не видишь?

– Лопату? – с некоторым сомнением спросила Патриция. – Ею Федор Игнатьевич тропинки чистил. Видишь, она и сегодня прочищена, а когда мы утром к нему приходили, по снегу шагали, то есть он уже после нас снег раскидывал.

– То-то и оно, – совсем непонятно ответил Павел. – То-то и оно, Триш. Только это не лопата, а скрепер.

– Что вы там шепчетесь? – позвала их Карина. – Раз это не те опилки, которые нам нужны, то пошли обратно в дом. Чаю хочется. Да и вообще нам тут не рады.

– Идите! – крикнул Павел. – Мы сейчас вас нагоним.

– Вы чего, по оленям соскучились? – голос Эдика звучал насмешливо.

Словно отвечая на все возможные вопросы разом, Павел сделал шаг, притянул Патрицию за плечи к себе и поцеловал. От неожиданности она даже сопротивляться не стала, лишь замерла, ощущая прикосновение его сухих, теплых, чуть шершавых от мороза губ.

– Ясно, по чему они соскучились, – услышала Патриция хриплый голос Карины, – ладно, пошли, ребята, не будем смущать наших голубков. Все-таки удивительно, как некоторые умеют устраиваться, несмотря на самые, казалось бы, неподходящие условия.

Спиной Патриция чувствовала любопытные и осуждающие взгляды, но почему-то впервые в жизни ей было все равно, что о ней подумают. Точнее, во второй раз. В первый ей было не до постороннего мнения, потому что ее захлестывали гнев, боль, ярость и отвращение, а сейчас что? Ответа на этот вопрос она не знала.

Мужские губы стали настойчивее, и, не думая о последствиях, она вдруг отдалась во власть неожиданного поцелуя, внезапно вспомнив, как в юности мама настойчиво рекомендовала не целоваться на морозе. Смешки и шаги за спиной удалялись, их с Павлом спутники все-таки решили оставить их одних. То есть вдвоем.

Наконец, все стихло, и восхитительный поцелуй тут же прекратился, словно планка финиша упала.

– Извини, – буднично сказал Павел, – я просто не знал, как иначе заставить их всех уйти. А при них говорить не хотел. Видишь ли, мне кажется, что все очень серьезно.

То есть он целовал ее в качестве отвлекающего маневра? Военной хитрости? Патриции вдруг стало так обидно, что даже слезы на глазах выступили. Хотя мама, кажется, предупреждала, что плакать на морозе тоже неполезно."

"– Что ты хотел мне объяснить? – сухо сказала Патриция, отвернувшись, чтобы он не увидел ее предательски выкатившихся из глаз слез. Вот еще не хватало, плакать перед этим чурбаном.