Не спеша они дошли до входа в «Зеландию» и остановились перед стеклянной дверью."

"– Спасибо, – сказала Лика, которую вдруг сковала невесть откуда взявшаяся неловкость.

– Не за что.

– Тогда до завтра?

– До завтра.

Она шагнула к двери и тут же с готовностью остановилась, услышав за спиной нежное:

– Луша!

– Что? – повернулась она к Антону.

Вместо ответа он притянул ее к себе и поцеловал. Лицо у него при этом было такое решительное, что она, пожалуй, засмеялась бы даже, если бы не опешила от самого факта неожиданного поцелуя. Мысли в голове пришли в полное смятение.

Она не может целоваться с человеком, который на восемь лет младше. Ей никогда не нравились мальчишки. Ее идеал – мужчина от сорока до пятидесяти, с седыми висками и уставшими глазами. Так было всегда. И так будет всегда. Он не может ее целовать, она для него старая.

Высвободиться? Решительно пресечь попытку поцелуя? Впрочем, это уже не попытка. Поцелуй длился, становясь самым настоящим, и самое странное, что она отвечала на него со всем не очень-то богатым женским опытом, а главное – с нежностью, которой никогда не замечала в себе раньше.

У Антона Таланова, которого она когда-то кормила кашей, оказались мягкие, но очень настойчивые губы, а еще решительность, которой отчего-то хотелось подчиняться. Как странно… Этот небритый по последней моде мальчик вызывал у нее совершенно конкретный физиологический отклик, которого тот же Викентий добивался долго, умело, настойчиво и иногда безрезультатно.

Лика всегда считала себя холодной женщиной, равнодушно относящейся к сексу и всему, что с ним связано. Обычно она лишь отвечала на желания мужчины, потому что так принято и правильно, а сама страстного влечения не испытывала, считая секс довольно скучным занятием.

Гораздо интереснее вместе смотреть фильм или гулять по парижским улочкам. Викентий иногда, пусть нечасто, устраивал ей такие мини-путешествия. Когда мог выскользнуть из-под бдительного ока жены, разумеется.

У Антона Таланова не было жены, седых висков, усталого взгляда и уверенности опытного соблазнителя. И при этом Лика так отчаянно его хотела, что начала дрожать. Электрические разряды неведомых ранее молний этого желания пронзали все ее тело.

Она понятия не имела, понимает ли он, что с ней творится. Куда-то исчез стыд, который, наверное, должен был впиваться в нее своим ядовитым жалом. Она не чувствовала стыда, единственное ее желание сейчас – это немедленно утолить пожирающее ее пламя.

Дверь «Зеландии» открылась, и на пороге появился Константин Благушин. При виде целующейся парочки он застыл как вкопанный, а потом смущенно рассмеялся.

– Простите. Не знал, что я не вовремя.

– Это вы простите, – откликнулась Лика.