Шаранов разглядывал врача и думал о том, как приятно будет переререзать ему глотку. То есть, конечно, по большому счету врач был не причем. И можно сказать, даже очень помог. Просто сейчас мужчина очень хотел выплеснуть скопившееся за эти дни раздражение. Но не мог.

– Григорьич, сделай что– нибудь, чтобы он пришел в себя, подписал, что надо. А потом он может смело отправляться на небеса.

Врач посмотрел в ответ с таким выражением, которое без сомнения означало: ""А с какого отделения психиатрической лечебницы Вы сбежали, батенька?"" Но одним взглядом он не ограничился.

– Степан, если тебе надо было, чтобы он что– то там подписывал, то зачем его было так ножом бить? Я его еле с того света вытащил!

Шаранов не был согласен с врачом. Вот вовсе не был согласен.

– А что было делать, а? Кто знал, что он такой шустрый? Он ребят раскидал, как котят. И почти до оружия добрался...Если бы он пистолет в руки взял, он бы нас там всех положил. К бабке не ходить.

Однако врача проблемы Шаранова не волновали.

– Ты должен был все предусмотреть. Ты не смог или не захотел. Так, что имеем то, что имеем. Я ему жизнь спас, выхаживаю его в полевых условиях, а вы его еще с места на место таскаете. Вчера что было?

– Так нашли нас! А Каленый бросать его не разрешил. Добить тоже. Вот и...

Врач покачал головой и вздохнул:

– Степан, ты никогда дураком не был. У парня тяжелое состояние. Я вообще его живучести поражаюсь. Другой бы уже умер. А этот карабкается. Так что, о том, чтобы я его в сознание привел, не может быть и речи. Если и получится, ничего подписать он не сможет. Нужно ждать, когда организм окрепнет. И никак иначе.

Шаранов скрипнул зубами и спросил:

– И долго ждать?

– Дней десять. Скорее всего, больше, – врач развел руками.

Шаранов скрипнул зубами еще раз:

– Пойду Каленому позвоню.

Делать этого ему не хотелось. Ошибок руководитель не прощал. Но и молчать тоже было нельзя.

Степан вышел на улицу, достал сигарету, прикурил, повертел телефон в руках, тяжко вздохнул и все– таки нажал вызов.

– Алло! – одно слово, но сколько в нем было недовольства, что Ястреб поежился.

– Это я, – не зная зачем, сказал и тут же пожалел – Каленый терпеть не мог идиотов.

– Знаю, что ты. Матвей как? – мужчина не был настроен на долгие разговоры.

– Плохо, – врать было себе дороже, – Но Григорьич обешал, что оклемается.

– Когда? – рявкнул босс.

– Дней через десять.

Каленый больше орать не стал.

– Если тебя полиция за это время за яйца не возьмет. Имей в виду, отмазывать не буду.

Он отключился, а Ястреб остался на улице, смоля одну сигарету за другой.

Вот он попал.

Олеся

Резко потянуло живот. Но я почти не обратила внимания. Я не могла отвести взгляд от одежды своего сына.

– Это вещь Матвея, – я ни к кому не обращалась, просто мне необходимо было это сказать.