Она выглядит так, будто машина сбила не Тоню, а её: бледная, как выстиранная белая простынь, и дрожащая, как в холодильнике.

Сука. Отличное начала дня!

Не помню когда в моей жизни вообще был такой нервяк. В моей башке отчетливо маячит картинка, на которой рыжая мелкая хохотушка с дырявым передним резцом ревет под рентгеновским аппаратом. Кажется, у неё рука сломана, но это ещё не точно.

Одетая в короткие домашние шорты задница Али елозит по сидению, когда въезжаем в ворота городской детской больницы.

- Останови мне здесь… - дёргает ручку, собираясь выскочить на ходу.

Резко принимаю в сторону обочины и только после этого снимаю с дверей блокировку. Не сказав мне ни слова, уносится по дубовой аллее, сверкая сланцами, пятками и лодыжкой, на которой болтается тонкая провокационная цепочка.

- Блять… - бормочу, протирая глаз и ища, где могу запарковать машину.

На это у меня уходит грёбанных тридцать минут, потому что в лабиринтах больничных корпусов не разберётся без психов ни один нормальный человек. Когда, наконец-то, добираюсь до двери с надписью “травмпункт”, стараюсь вести себя спокойно, но Алевтина проигнорировала три моих звонка.

В приемном покое целая толпища детей разных возрастов. Галдёж стоит такой, будто я попал в осиный улей. По ощущениям, вчерашний галдёж в набитой народом “Кислоте” был на четыре порядка тише, чем тот, который стоит в помещении, где собралась одновременно пара десятков детей.

Среди всей этой вакханалии я замечаю рыжую макушку Тони, которую обнимают тонкие руки Алевтины.

Рванув к ним, вижу, как мелкая прижимает распухшую, похожую на баклажан руку к груди и тихо плачет.  На ней перепачканный летний сарафан и ссадины на коленях.

От притока крови к башке мутнеет в глазах.

Убью урода!

Рядом с ними плачет женщина в красном просторном мешковатом платье и с темно-русой растрёпанной волнистой стрижкой. Делаю вывод - это и есть “бабушка”, хотя на бабушку она не особо тянет. Видимо, рожать детей в семействе Евдокимовых не принято позже девятнадцати, и я уверен, что за такие рассуждения Алевтина вполне могла бы пропесочить мне по щам, если бы прямо сейчас ей вообще было до меня хоть какое-то дело.

- Вас еще не приняли? - спрашиваю, нависнув над ними и осматриваясь.

Пытаясь сообразить как тут у них всё работает.

- У-у, - мотает головой Аля, баюкая в руках мелкую. - Тут живая очередь…"

"Её мать поднимает заплаканные глаза, прижав к щеке скомканный бумажный платок.

Молча киваю ей, кладя руки на талию.

Смотрит на мои ноги, потом на мой фейс, выгнув шею и часто моргая. Приоткрыв рот, откашливается и… млин… краснеет? Опустив лицо, суетливо поправляет причёску и прячет в сумку изжеванный платок, бросая часто моргающий взгляд на мои кеды.