Они смотрят на меня по-другому: словно пытаются разглядеть, как их отец, которого они считали образцом порядочности и надежности, мог так облажаться.

Я знаю, что они любят меня — это чувство никуда не делось. Но их безоговорочное доверие, та особая близость, которая бывает между родителями и детьми — все это оказалось под угрозой.

И никакие успехи в бизнесе не способны компенсировать эту потерю.

Из мрачных размышлений меня вырывает отец, закончивший свой телефонный разговор.

Он сыплет вопросами по предстоящему тендеру и успокаивается только тогда, когда понимает, что у меня все под контролем.

Наконец обед заканчивается, и я возвращаюсь в офис.

— Артур Максимович, вас уже ожидают, — сразу докладывает секретарь.

— Кто?

— Ваш сын.

Я спешу в кабинет — мы не договаривались о встрече. Может, что-то случилось?

Вообще, Павел уже давно не приходит за советами, не делится планами на будущее. Наши разговоры стали более формальными, поверхностными, и мне пока не удается это изменить.

Он вскакивает, как только я захожу.

— Что-то случилось? — спрашиваю сразу.

— Нет. То есть да. В общем, я хочу с тобой поговорить.

Сразу подмечаю, что сыну будто не по себе.

— Выкладывай.

— Ты же в курсе, что я через неделю уезжаю на стажировку?

— Ну да, ты говорил.

— Короче, я решил рассказать все до поездки. Вообще, я уже давно хотел рассказать. Не хочу, чтобы это стояло между нами.

— Что именно? — ничего не понимаю я.

— Это я помог маме получить пятьдесят процентов твоей компании. Я нашел те самые договора и передал их ей.

Внутри все опускается.

— Ты... что? — мой голос звучит хрипло, будто кто-то сдавил горло.

— Я помог маме получить половину компании. Я нашел те договора, — твердо повторяет Павел, глядя мне прямо в глаза."

"Ярость накрывает меня мгновенно, застилает глаза красной пеленой.

Не помня себя, я бросаюсь к сыну, впечатываю его в стену и хватаю за грудки. Сердце колотится как бешеное, в висках стучит кровь.

Меня предал собственный сын, которому я доверял, которого растил, которым гордился!

Но Павел не отводит взгляд. Смотрит прямо, с вызовом, и в его глазах ни капли страха.

— Ты считаешь, что я был не прав? Надо было позволить тебе оставить маму ни с чем? — спокойно спрашивает он. — Если так, вперед.

И вдруг вся моя ярость испаряется, словно ее и не было.

Руки разжимаются сами собой, и я отступаю на шаг. Потому что понимаю — он прав. Чертовски прав.

Мой сын оказался настоящим мужчиной. Он встал на защиту справедливости, защиту своей матери. А я... я просто жалкий эгоист, который думал только о себе.

Горечь подкатывает к горлу. Я отворачиваюсь к окну, не в силах смотреть Павлу в глаза.

Стыд и раскаяние снова накрывают меня с головой.