Спасибо Филимоновой, с голоду не помру. И Алеша с Надей люди приличные. Приехали сюда, вызвали меня и так тихонечко говорят:

«Вы, Зинаида Ивановна, не волнуйтесь, все денежки сполна получите, мы волю покойной уважаем и ни­че­го оспаривать не станем».

Хорошие ребята, честные. Вот ведь как плохо вышло. Они все ду­мали дом перестроить да въехать, только недосуг заняться было. Потом Алексей помер, а Надя примчалась вся черная и говорит:"

"«Вот, Зинаида Ивановна, продаю жилплощадь. Держите ключи, если кто приедет и имя мое назовет, смело показывайте, значит, покупатели интересуются».

Мы вошли в холл. Зина зажгла люстру. В доме было прибрано, но легкий слой пыли, лежащий на мебели, и особый, спертый воздух мигом давали понять: помещение нежилое, людей тут дав­но нет.

– Мебель от Натальи осталась? – поинтересовалась я, разглядывая великолепного качества дубовые стулья.

– Ага, – подтвердила моя провожатая, – все на местах стоит, а в спальне да­же одежда ейная висит. Надя с Алешей не сказали, че­го делать, а я сама не решилась раздать, – тарахтела Зиночка, – хотя у нас бы многие польстились.

Тут всякого добра навалом: три шубы, пальто, ботинки. Ну-ка глянь!

К этому моменту мы как раз добрались до спальни хозяйки, расположенной на втором этаже. Резким движением Зина потянула дверь шкафа-купе, и перед моими глазами предстало нутро гардероба, туго набитое вешалками с одеждой. Я пошевелила плечики. Да уж, похоже, покойная обожала шмотки. Че­го тут только не было! Брюки, юбки, пуловеры… На глаза попался остромодный примерно два года назад пуловер из лохматой голубой пряжи.

И носы у туфель оказались тупыми, но не длинными, а короткими. Это была одежда молодой, слегка кокетливой дамы, старательно следившей за переменчивой модой. Сейчас, правда, они казались слегка устаревшими, но качества не потеряли. Отличные вещи, купленные не на рынке, не в переходе станции метро, а в магазине, расположенном в центре Москвы.

– Сколько же было Наталье Сергеевне? – невольно вырвалось у меня.

– Пятьдесят должна была в декабре 98-го отмечать, – пояснила Зина, – все убивалась, что старой становится.

Да, видать, не судьба ей была в старухах жить, в ноябре и отошла, не дожила чуток.

– Дав­но она тут поселилась? – спросила я, присаживаясь в кресло.

Зина покусала губы.

– Ну, году этак в 89—90-м приехала.

– Откуда?

– Кто ж знает, – пожала плечами баба. – На этом месте пустырь был, вся деревня сюда мусор волокла, и я жила прямо окна­ми на помойку. Че­го ни делала, как ни просила, все равно возьмут и вывалят под носом грязь.