Она сидит на крыльце и все еще ждет своих сообщников.

Кивнув, я поворачиваюсь и направляюсь в комнату, с сердцем, застрявшим в моем горле. И когда открываю дверь и вижу, как она лежит там, такая неподвижная и бледная, я едва не задыхаюсь.

Аппарат рядом с ней пищит, пульс пока стабилен. Рядом с ней уже стоит стул, на котором, предположительно, сидел мой отец. Он все время находился с ней в палате, и я чувствую себя немного виноватой. Я должна была остаться с ними.

Но даже сейчас пребывание в этой комнате грозит вернуть меня в то место с доктором Гаррисоном. Провожу руками по волосам, крепко стискивая их в попытке заземлиться. Я должна сохранить присутствие духа.

Я в безопасности. Зейд рядом. Нет никакого злого доктора, пытающегося меня похитить.

Выдохнув, я сажусь на стул и беру мамину руку. На ощупь она прохладная, но ощущается… живой. Не холодная и жесткая, как у трупа, и это меня немного успокаивает.

– Хочешь узнать, что на самом деле хреново? – тихо начинаю я. – Когда я вернулась домой, ты несколько раз предлагала мне рассказать о том, что я пережила, но я так и не смогла найти слов, чтобы описать тот ужас, когда ты просыпаешься от того, что тебя держат в заложниках люди, которые грозятся тебя убить. Эту неизвестность, будешь ты жить или умрешь. Я сказала, что ты не поймешь. Но, полагаю, теперь ты знаешь, каково это, да? А потом ты пыталась объяснить мне, какой ужас испытывала ты, когда я пропала и ты не знала, жива я или уже умерла. Ты сказала, что мне тоже этого не понять… Но ведь это тоже уже не так, правда?

Мои глаза снова начинают гореть, и я отпускаю ее руку, чтобы вытереть их ладонями, беззвучно приказывая себе держаться. Я устала плакать. Это чертовски утомительно.

Как только я чувствую, что немного успокоилась, опускаю их и снова беру ее за руку.

– Я держу тебя за руку, но тебя все еще нет. И я не знаю, очнешься ли ты когда-нибудь. Поэтому я чувствую это сейчас. И это… это действительно чертовски хреново.

Я фыркаю, поглаживая ее руку подушечкой большого пальца, не зная, кого в этот момент утешаю – ее или себя.

– Теперь папа тоже меня ненавидит, – шепчу я. – Потому что я живу с преступником.

Слабо усмехаюсь."

"– Я сама преступница. И полагаю, это единственное, за что Зейд несет ответственность. Он превратил меня в натасканную убийцу. Но знаешь что? Мне это нравится. Мне нравится, что теперь я в состоянии защитить себя. И мне нравится, что я больше не чувствую себя такой слабой. Разве это делает меня плохим человеком?

Я замолкаю, нахмурившись.

– Не отвечай. Ты попросишь меня одуматься. И скажешь, что хочешь вернуть прежнюю Адди. Но ее больше нет, мам. И я знаю, что папа тоже не одобряет новую версию меня, но надеюсь, что однажды вы оба научитесь любить ту, кем я стала.