Гаражи, крыши, заброшки… – я молчала, с ужасом разглядывая последствия огня и воды. Кое-где она успела подмерзнуть, и можно было запросто поскользнуться. – А ты в детстве хулиганила?

– Нет. Меня бабушка старенькая воспитывала, как-то совестно было делать ей нервы.

– Значит, у нас по классике. Девочка-пай и хулиган. – Паша отодвинул рухнувший кухонный шкафчик и выудил из кучи мусора латунный образ. Завидев его, я рванула со всех ног вперед. Забрала икону из Пашиных рук и отвернулась, прижав ту к сердцу как свою самую большую ценность. И все на свете забыла. Даже сказать умнице Пашке, что никакого «нас» нет.

Просто стояла, немного раскачиваясь на ледяном ветру. И не дышала толком, чтоб не чувствовать эту гарь. А та все равно забивалась в нос.

– Маш, ты в порядке?

– На самом деле не очень. Это же все, что у меня осталось, понимаешь? Единственная память. Я рада безумно, и в то же время я в ужасе. Одни проблемы от меня. Прости.

– Я же сам вызвался. Ты чего? – Паша взял меня за руку. – Давай лучше еще что-нибудь поищем. Вдруг найдем, а?

Мы облазили все места, казавшиеся безопасными. Но латунное изображение Николая Чудотворца оказалось единственным уцелевшим предметом.

Ну и ладно, что уж теперь? К тому моменту, как мы вернулись к машинам, я была так морально истощена, что никакой грусти по этому поводу не испытывала.

– Ты уверена, что сможешь вести?

– Сто процентов. Не беспокойся.

– Окей. Но я все равно тебя провожу.

То, что возражать бесполезно, я поняла сразу. Тащились почти час. Я впереди, он за мной – на своей Киа. А когда приехали, Паша выскочил, чтобы со мной попрощаться. От души благодарная, я крепко его обняла. Коснулась щеки губами. Пообещала не пропадать, и на том простились.

О том, что буду говорить Покровскому, не подумала. И так без задней мысли толкнула дверь в дом.

– Нагулялась?

Свекор говорил тихо. Бог его знает, почему я аж подпрыгнула. Икона вывалилась из рук, упала на дощатый пол с глухим звуком.

– Д-да. Спасибо. Немного проветрила голову. И вот… кое-что нашла. От бабушки наследство. Понятия не имею, имеет ли эта икона ценность в реальности, но бабуля говорила, что ей она досталась еще от прабабки. Представляете, сколько тогда ей лет? – отчего-то нервничая, затараторила я, снимая ботиночки и вешая куртку в шкаф.

– Так, а что у тебя с этим плюгавым? Серьезное что-то?

Покровский подкурил, спичка оглушительно чиркнула в тишине.

– А вам какая разница? – шепнула я пересохшими губами. – Это что-то меняет?

Он пыхнул сигаретой, не разжимая зубов, выпустил дым. И снова затянулся, отрицательно мотнув головой.

И знаете, это было особенно изощренное надругательство над трупом моих надежд. Такое… с особой жестокостью надругательство, которое я допустила.

– Пойду я к себе, Иван Сергеевич. Доброй ночи.