Чужая воля, воля господина гнала вперед по ступеням. Но коротенькое словечко, всплывшее в сознании, удерживало Четвертого на месте.

НЕТ.

Нарастала боль, но это не было самым страшным, самое страшное было впереди. Так легко было этого избежать: податься вперед, шагнуть на первую ступеньку…

НЕТ.

Продолжался поединок, начавшийся на погребальном костре. У хозяина была власть. У хозяина была сила. У Четвертого — лишь короткое слово.

НЕТ.

Он держался. Пока еще держался… но зачем? Он — Четвертый. Он — Глиняный Человек. Он сотворен, чтобы исполнять повеления господина.

НЕТ.

Исчезли звуки. Исчез весь мир. Остались раб и господин — и невидимая цепь, связавшая их. Цепь эта натянулась до предела — натянулась мучительно, невыносимо.

Если бы только вспомнить свое имя!.. Казалось, что это будет спасением… свободой…

Но имя сгорело на костре. Мир был мертв и беззвучен, и безжалостно держала цепь, и ничто не могло пробиться извне в замкнувшийся, отчаявшийся разум неживущего, из пепла созданного существа…

Но что-то все же пробилось… голос! Звонкий, требовательный девичий голосок:

— Тихо-оня! Где тебя Многоликая носит! Ищу-ищу-ищу… Тихо-оня!

И внезапно стало легко. Цепь лопнула, словно разорванная могучей рукой. Ударила боль — и исчезла. Мир зашумел, загалдел, засиял яркими красками.

Какое еще имя ему нужно? Он — Тихоня. Бродячий циркач. Какой еще хозяин? Не знает он никакого хозяина. С него и хозяйки хватит, что наняла его в Шаугосе, в трактире у пристани.

Вот — стоит рядом, ножкой топает, сердится:

— Куда ты пропал? Тут такое творится, а я тебя искать должна?..

Тихоня слушал свою маленькую повелительницу и думал: «Человеком мне уже не быть. Не может зола с погребального костра стать человеком. Зато я могу быть псом. Сторожевым псом при этой малышке. Сама и не заметила, как дала мне свободу… просто вовремя позвала! Ни на шаг от нее не отойду… убью, кто посмеет обидеть…»

* * *Тореол, забыв обо всем на свете, на глазах у толпы целовал закрывшую глаза от счастья Фаури. Ралидж любовался на это зрелище поверх плеча прильнувшей к нему жены.

Внезапно сзади раздалось негромкое, язвительное:

— Ну и чему ты радуешься, дурень? Тому, что у Силурана будет королева с могучим даром чародейства?

Ралидж узнал голос и, не оборачиваясь, спокойно ответил:

— Вот ты, Нурайна, и позаботишься, чтобы у нас с Силураном был мир.

* * *Лицо Джилинера, обычно выражающее лишь легкое презрение ко всему на свете, было искажено свирепой гримасой. Поражение в борьбе за власть еще можно было бы стерпеть, но поражение в магическом поединке…

— Кто? — вопрошал он, обезумевшими глазами впиваясь в зеркало, обращаясь к своему двойнику.