Я внутри — мертва, а Матвей на звонки не отвечает.

Неужели меня ждут его похороны?

Если я увижу Матвея в гробу, то я точно умом двинусь. Я уже одной ногой в липком черном отчаянии.

Пусть будет живым.

Закрываю глаза.

Его ведь ждет новая жизнь. Новый ребенок, и, возможно, новая жена. Поскандалит он с Ией, что та посмела раскрыть карты, и в самый пик их ссоры они кинутся друг на друга, чтобы в дикой животной страсти помириться.

И после они поговорят, и Матвей поймет, что нет смысла цепляться за прошлое и что он меня разлюбил.

Такое случается.

И как горько, что любовь может покинуть только одного из супругов, а второму остается только недоумевать над осколками своей жизни.

Да, такое случается, но из-за высокомерия я не могла допустить мысли, что нелюбовь и предательство коснется меня.

Матвей убедил меня, что я особенная женщина, которую любят раз и навсегда, и я ему поверила, ведь он для меня тоже был единственным.

Был и останется.

Семьи у меня с ним не будет, но сердце мое он ревниво вырвал и оставил при себе. И жить мне с дырой в груди.

И я не знаю, чем я ее заткну.

Любовниками? Работой? Социальными сетями? Или утоплю себя в бутылке, чтобы забыться?

Я стою у края пропасти, и ради дочери я должна найти в себе силы отступить от края.

Вздыхаю и тянусь к разбросанным учебникам на полу. Собираю их в стопку, ровняю по корешкам и вновь сижу, оцепенев в полумраке тоскливой статуей.

Минуты растягиваются в часы, и когда я в полудреме готова лечь на ковер, я выхватываю из тишины тихие шаги, которые замирают у двери.

Живой.

Поднимаюсь и выхожу из комнаты к Матвею, а затем в страхе прижимаю ладонь к губам, чтобы не закричать. Его рубашка вся в кровавых разводах. В свете блеклых бра на стене он походит на бледного маньяка, который сейчас мне шею свернет."

"— Спокойно, — он разворачивается и шагает к нашей, — я никого не убил. Разбил машину и сбил собаку.

— Собаку? — шепчу я.

— Да, — расстегивает рубашку. — Белую такую. Пушистую. Выскочила и… Заберу ее, если хозяев не найду…

Я ничего не понимаю, и мне остается только следовать за Матвеем бледной тенью.

— Я соберу вещи, приму душ и уеду, — заходит в спальню, скидывая рубашку, которую я машинально подхватываю.

В нос ударяет запах мочи, крови, пота и псины. Аж глаза режет.

— Я так устал, Ади, — он разминает плечи и вскидывает лицо к потолку. — Смертельно устал. От всего. И это не попытка оправдаться.

— А звучит именно так…

— Даже если это было так, то это не имеет никакого значения, — оглядывается.

— А что имеет?

— Не тирань меня, — цедит сквозь зубы, за долю секунды переменившись в лице. Медленно выдыхает. — Не сейчас, Ада.

— Ты ведь даже стыда не чувствуешь.

— Нет, не чувствую, — не спускает с моего лица какого-то дикого взгляда.