Куча новых фото: в самолете, кофе в аэропорту Берлина, новый маникюр, новая квартира, пробные съемки и прочее, прочее, прочее… И вот среди этого хлама мне бросается в глаза фото, где ее откровенно обнимает какой-то хрен. Парень лет на пять моложе ее. Худощавый, но весь на пафосе и стиле, лощеный. Я бы даже подумал, что он гей, если бы его рука не лежала на заднице моей жены.

«У меня самый внимательный и терпеливый фотограф».

Я вижу, какой он внимательный.

Набираю номер Марьяны. И мне плевать, который сейчас час. Долго не берет, но я настойчиво снова и снова набираю ее номер. Стараюсь глубже дышать в раскрытое окно.

— Да, — наконец-то сонно отвечает Марьяна.

— Доброе утро, жена, — не очень доброжелательно произношу я. Пауза.

— Платон, ты в своем уме? Какое утро? Я сплю, — уже возмущённо выдает она.

— Ну что ты, милая, — последнее слово цежу сквозь зубы, — так не рада мне?

— Что происходит? — не понимает она, и меня срывает.

— Слушай, милая, ты вообще охренела?! Что за падаль там тебя лапает?!

Опять пауза, долгая.

— Что, милая, так сразу ничего сочинить не получается? — из меня льется яд. Стараюсь говорить тише, чтобы не разбудить девочек, поэтому больше рычу сквозь зубы.

— Ты о чем? — включает голос невинной овцы.

— Думаешь, если я за тысячу километров, в инвалидном кресле, то до меня ничего не дойдет?! — блефую, делая вид, что знаю больше, чем есть. — Можно наращивать мне рога и хвастаться этим публично?!

Тишина. Марьяна переваривает. Долго.

— Слишком долгая пауза, жена!

— Платон, ты не в себе. Я не знаю, что ты там нарыл, но это все неправда! — срывается на истерические ноты.

— Как же некрасиво ты палишься, Марьяна, — иронично усмехаюсь. Я ведь не знаю ничего, это всего лишь мои догадки, а Марьяна уже в истерике опровергает то, чего я не знаю. Ревную ли я? Как ни странно, нет. Нет яростной ревности. Есть чувство гадливости и брезгливости к этой женщине. Не было раньше такого. Нет, я не девочкой брал ее в жены, но как-то было все равно, у всех есть прошлое. Да и непринципиально было. Хотя мне, дураку, Арон вдалбливал, что Марьяна по натуре распутная. Но нет, меня все устраивало. Устраивало… Если нет любви, непринципиально, что у женщины было до тебя. А сейчас… Люди не меняются, и Марьяна мне только что это доказала. Раньше она была осторожнее, а сейчас расслабилась. Думает, вросла в семью Вертинских.

— Платон, давай я приеду, и мы поговорим. Все не так, как может показаться.

— Какая же ты изворотливая тварь, приедешь — шею сверну! — на эмоциях кидаю я и сбрасываю звонок.

С грохотом ставлю чашку на подоконник. Дышу. Адвокату, что ли, позвонить, пусть готовится к разводу. Пока моя благоверная не начала готовить плацдарм для отступления.

Слышу позади себя шорох, разворачиваюсь. Алиса. Стоит на пороге кухни, мнется. Растерянная.