Партнеры, два здоровых бугая, прилетевшие аж из Усть-Сахалинска, переглядывались, не веря своему счастью, но молчали, боясь спугнуть так внезапно привалившую удачу. Феодосий отделался от них так быстро, как только мог.

От Сони пришла эсэмэска «С добрым утром», и Лаврецкий посветлел лицом, понимая, что она уже встала и пьет кофе у себя на кухне, собираясь на урок. Он закрыл глаза, чтобы представить себе ее образ, но тут дверь распахнулась, послышалось цоканье каблуков, и он открыл глаза, недовольный тем, что ему помешали грезить.

Секретарша принесла чай, вазочку с вареньем, несколько бутербродов с красной рыбой, порезанных тонко, как он любил.

Впрочем, заслуг секретарши в этом не было, бутерброды готовили в кафе внизу, впрочем, как и все, что Лаврецкий ел на работе. Она расстелила салфетку, составила с подноса принесенный набор, призывно виляя бедром, плотно обтянутым очень короткой юбкой. Ляжки у нее были полные, гладкие, и щиколотки тоже. Взгляд невольно скользнул по ногам вниз, и Феодосия внезапно замутило от отвращения. Господи, и как он мог с ней спать.

Чтобы унять тошноту, он закрыл глаза и тут же представил Соню, такой, какой она была сегодня утром, когда он покидал ее дом, сонной, теплой от сна, со спутанными волосами и упавшей шелковой веревочкой на тонком плече.

Его тут же накрыла волна желания, такого мощного, словно он и не занимался всю ночь любовью с объектом его вожделения.

Этот физиологический порыв не остался не замеченным секретаршей Светой, которая оценила его по-своему. Довольно улыбнувшись, она опустилась на колени и потерлась щекой о его брюки. Вновь поднявшаяся тошнота намертво стерла желание, как будто его и не было, и Света недоуменно подняла голову, посмотрела обиженно, что, мол, вдруг не так.

— Я тебе сказал, чтобы ты больше ко мне не приближалась? Да или нет? — спросил он ровным голосом, стараясь контролировать поднимавшуюся внутри ярость. Получалось плохо. — Тебя уволить, что ли, дуру, если ты сама не понимаешь? Все. У нас с тобой больше ничего никогда не будет. Поняла?

— Ты меня разлюбил? — В глазах секретарши набухала слезища, большая, прозрачная, словно фальшивый бриллиант на пять карат, вставленный в оловянный ободок кольца.

— А с чего ты взяла, что я тебя когда-то любил? — Лаврецкому было так противно, как будто он жевал дождевого червя.

Он не был жестоким человеком и подонком не был, обычно стараясь расходиться с дамами по-хорошему и давая щедрые отступные. Он и этой готов был заплатить, но она явно не хотела понимать, что их интрижка закончена. Она даже интрижкой это считать не соглашалась, вот дурочка.

Она всхлипнула, вскочила с колен, выскочила из кабинета, хлопнув дверью. Он тяжело вздохнул, потому что ощущать себя мерзавцем было внове.