И сейчас стоит почти пустой. Если дойдет до этого, можно даже переселить туда эту Кресив. Чтобы Сванхильд ревновала еще больше.

С ней надо сейчас надо поступить как с луком. Согнуть так, чтобы стрела попала в цель — но при этом не сломать…

Впрочем, днем со Сванхильд не спускает глаз стража. Ночью за ней приглядит он сам — и утром уйдет попозже. Все равно зимовье, в такое время люди встают поздно.

— А теперь мы поговорим о глупых словах, что ты сказала перед моими людьми, — Харальд наклонился, коснулся губами мокрой соленой щеки. Рука сама собой скользнула ниже, нашла под одеждой одну из грудок. — Про цепь. Еще раз я услышу такое, и действительно посажу тебя на цепь. Не думай, что с женами у нас так не поступают. Я знавал одного конунга, который привязывал свою жену к кровати целых три года после свадьбы. Чтобы не сбежала.

Выражение отчаяния с лица Сванхильд ушло. Теперь она посмотрела на него отстраненно.

Это выражение я уже знаю, подумал Харальд. И рывком перекатился на бок. Встал. Заметил, берясь за пряжку пояса:

— Но ты ведь сама выпила мой эль, Сванхильд? Разве не так? И сама поднесла мне эль в ответ. Я это помню. А ты помнишь?

Девчонка рывком села. Кивнула, помедлив.

— Тогда встречай меня, как положено жене, — бросил он. — С лаской. Прямо сейчас, на моей постели, на которой спишь только ты. Ну?

Врет ведь, растерянно подумала Забава, поднимаясь с кровати.

Врет и не краснеет. Сам говорил когда-то, что жалость у них не в чести. И что он ее не жалеет. Что лишь женщины это могут — но втихомолку.

А нынче заявил, что ему жаль Красаву. Да у него небось и сердца-то нет, для такого дела.

Но тут же Забава вспомнила, как Харальд ее берег — с первых же дней. Следил, чтобы всегда в тепле была, покрывало подтыкал, словно за дитем малым присматривал.

Забава залилась стыдным румянцем. Выходит, он ее все-таки жалеет, только по-своему. Но вслух никогда не признается — раз здесь это не в чести. А она-то, глупая…

Вот только плохо, что он и Красаву жалеть начал.

А если все-таки не жалеть, с замиранием сердца подумала она. Красава, хоть и исхудала после всего, что с ней случилось, все равно была красивая. Покрасивше ее самой.

И Харальду она наверняка в ноги будет кланяться, как тетка Наста дядьке Кимряте. Или уже кланялась?

А дядька Кимрята за это жене благоволил…

Харальд уже скинул рубаху и сапоги, стоял в одних штанах. Смотрел на нее с извечным своим каменным выражением на лице. И не поймешь, о чем думает.

— Отвернись, — выдохнула Забава.

Стыдным казалось, скинув рубаху и платье, остаться перед ним в мужских штанах. И подол задирать, чтобы сначала штаны развязать и снять, а уж потом стащить остальное, тоже не хотелось.

Но Харальд, вместо того, чтобы отвернуться, заявил:

— Я взял жену, чтобы на нее смотреть.