И бежать неудобно во весь рост, высота метр восемьдесят, при моих ста девяноста сантиметрах просто издевательство какое-то. Потому и не бегал далеко. Да и уверенность появилась откуда-то, что ничего, кроме винтовых, унылых лестниц, и не отыщется. А подземные солидные тоннели для «белых» людей скорей всего проходят глубже и начинаются в самых важных зданиях. В тех же дворцах, к примеру.

Потому и двинулся по внутреннему тоннелю, перпендикулярному к стене. Он резко, под наклоном пошел вверх и через сорок метров вывел меня к глухой с виду двери, сделанной из толстенных брусьев.

Да еще и окованных полосками железа. Аккуратно присмотревшись к самой двери и глянув сквозь нее, понял две вещи: с той стороны дверь заперта на три массивных стальных запора, и древесина, хоть и выглядит окаменевшей, на самом деле давно превратилась в труху. Достаточно было пнуть преграду, как она рухнула, осыпаясь грудой пыли и кусками ржавого железа. Несколько полосок осталось висеть на петлях, один засов не упал, но пройти мне это не помешало.

Осматриваясь по сторонам, я вышел в холл городского здания. Вот там уже было на что посмотреть, и я уже частично понимал суть произошедшей здесь когда-то трагедии.

Живших здесь существ поразила некая эпидемия. Или скоротечный мор. Возможно, что именно зеленоватое мерцание стало причиной уничтожения всего живого. Но умирали горожане не сразу, а в течение нескольких часов. Потому что первых умерших их живые соплеменники еще как-то складывали у стен, накрывали саванами, возможно, что и хоронили где-то или кремировали. А вот последние тела самых стойких уже лежали где придется. Кто сбоку от двери, кто возле окна, а парочка – за столом, в последние минуты жизни эти двое еще пытались что-то писать в развернутых толстенных тетрадях.

Чудо, что рухнувшая от моего удара дверь не потревожила иные деревянные предметы мебели в холле. Те же лавки и стол оставались окаменевшими, но готовы были рассыпаться вместе с телами и почти почерневшими тетрадками. Так что я рядом со столом старался шумно не дышать, присматриваясь к еле видимым буквам. При желании можно было разобрать то, что не прикрывалось руками или головой. Буквы оказались для меня филькиной грамотой, но весьма похожей на иероглифы мира Габраччи.

Вроде бы тот самый язык, похожий на «иранский», который прекрасно понимают «карапузы». Если они будут здесь, то обязательно прочтут эти строки, и нам станет понятно, что здесь случилось.

Да и сомнений не вызывало: в иных зданиях умирающие тоже умели писать. Так что причину своей гибели описали конкретно, оставляя предупреждения для потомков и гостей этого мира. Судя по всему, озверения, бешенства или страшной паники в своих рядах горожане не допустили.