От бывшей владелицы ему досталась старомодная мебель, выцветшие обои, пестрые половички, сплетенные из обрезков материи. В серванте на полках рядочками выстроились сувениры, по которым можно было изучать историю развития советской кустарной промышленности в послевоенное время. На комоде, у накрытого салфеткой магнитофона, стояла очень распространенная разборная игрушка: островок, на нем две пальмы, на которые за плодами лезут коричневые обезьянки. У моих родителей были точно такие же пальмы, но на них лезли чернокожие кудрявые человечки. Как я понимаю, изначально игрушку выпускали с негритятами.

Потом кто-то в партийных органах чухнул, что чернокожие африканцы нам союзники и братья и негоже им, как макакам, по деревьям лазать. Новую модификацию игрушек выпустили уже с нейтральными приматами.

В квартире стоял специфический запах старости. По опыту одного моего приятеля знаю: пока в квартире не будет сделан ремонт, пока безжалостно не будут выброшены на свалку побитые молью бархатные портьеры, вышитые вручную салфеточки и тряпичные половички, от этого запаха не избавиться.

На кухне Солодов вытащил у электроплиты ящик для хранения овощей, под ним нашарил сверток.

— Вот, — он положил на стол бумажный конверт, — здесь они. Все как были.

Сверток, оставленный ему Лебедевой, был сделан из плотной оберточной бумаги, свернутой несколько раз. От случайного вскрытия его предохраняла синяя изолента, наложенная крест-накрест. Узнав о смерти Лебедевой, Солодов не стал вскрывать сам пакет, а аккуратно разрезал его с торца.

Я вытряхнул доллары наружу, пересчитал. Пятьдесят стодолларовых купюр. Пять тысяч.

— Они не фальшивые? — с надеждой в голосе спросил Виктор.

 — За фальшивые же ничего не будет?

— Насколько я разбираюсь в валюте, эти доллары — самые что ни на есть настоящие: номинал рифленый, чтобы слепые могли определить, какая купюра. Водяных знаков нет, вместо них цветные нити.

Холодильник у окна затрясся, как припадочный, и затих.

— Ну что же, самые мои худшие опасения подтвердились, — сказал я. — Вольно или невольно, но ты больше недели незаконно хранил у себя американскую валюту. Честно тебе скажу, лучше бы ты их сжег. Мороки бы меньше было.

— Сжечь и сейчас не поздно, — призадумавшись, сказал он.

— Поздно, батенька! Я, мент, увидел валюту. Мой долг сообщить о ней компетентным органам и дать ход законному расследованию.

— Никто же не знает, что ты их видел. — Он протянул руку к свертку.

— Стоп! — Я прихлопнул его ладонь к столу. — Поезд ушел! Я видел доллары и поступлю так, как должен поступить. Поверь, это не показная профессиональная порядочность. Это инстинкт самосохранения. Я верю в твой рассказ о Лебедевой, верю, что сверток принесла она.