Она сидела за кассой позади Йонны, с трудом втиснув силиконовые груди в красный передник, и Йонне все утро приходилось слушать ее дурацкую болтовню и попытки всех, от писклявых малолеток до отвратительных стариков с распутными голосами, завязать с Барби беседу. Неужели они не соображают, что с такими, как Барби, не разговаривают — им просто выставляют море спиртного, и путь открыт. Идиоты.

— О, как приятно будет увидеть вас по телевидению. И разумеется, наш маленький городок. Я даже представить себе не могла, что мы тут, в Танумсхеде, станем известны на всю страну. — Нелепая маленькая тетка стояла перед кассой, жеманясь и периодически с радостной улыбкой поглядывая в сторону привинченной к потолку камеры. Она настолько тупа, что до нее не доходит: это и есть лучший способ не попасть ни в одну серию. Взгляды прямо в камеру — абсолютное табу.

— Триста пятьдесят крон и пятьдесят эре, — устало произнесла Йонна, глядя на тетку.

— Вот как, ну конечно, вот моя карточка, — залепетала жаждущая телевизионной известности тетка, прокатывая карточку Visa. — Ой, теперь главное вспомнить код, — прощебетала она.

Йонна вздохнула и задумалась: не отделаться ли ей от всего этого, начав прогуливать прямо сейчас? Ссоры с заведующими и тому подобное продюсеры обычно обожают, но сейчас, пожалуй, еще рановато. Придется потерпеть недельку-другую, а там, как правило, можно начинать артачиться.

Какая гнусная чушь! Зачем заводить детей, если у тебя нет на них времени? Почему бы просто не наплевать на продолжение рода? Ведь тогда появится возможность проводить все двадцать четыре часа в сутки, засунув руки в чью-нибудь грудную клетку.

На следующий день после посещения больницы Йонна начала наносить себе резаные раны. Это было классно. В первый же раз, надрезав ножом кожу, она почувствовала, как страх постепенно ослабевает. Он словно бы вытекал из раны на руке, исчезал вместе с медленно сочащейся кровью, красной и теплой. Йонна обожала вид крови, обожала ощущение, когда нож, бритвенное лезвие, скрепка или что угодно другое, оказавшееся под рукой, вырезало страх, глубоко укоренившийся у нее в груди.

К тому же это был единственный раз, когда родители ее заметили. Кровь заставила их обратить к дочери взгляды и действительно увидеть ее на самом деле. Но трепет с каждым разом убывал. С каждой раной, с каждым шрамом они все меньше пугались и уже больше не смотрели на нее с беспокойством, как вначале, в их глазах читалось лишь отчаяние. Они махнули на нее рукой и решили лучше спасать тех, кого могли спасти, — людей с износившимися сердцами, раком кишечника и отказавшими внутренними органами, которые требовалось заменить. Она же ничего подобного предъявить не могла.