— Тогда записывай номер мобильного телефона! — весело сказал я. Деньги Сгорбышу нужны.

— Записала, — сказала мать, поглаживая блокнотик. — А кого спросить?

— Его фамилия Сгорбыш. Павел Сгорбыш.

Мне показалось, что она в замешательстве. Во всяком случае, она задумчиво сказала:

— Где-то я слышала это имя. В связи с чем-то.

— Он хороший фотограф, — заверил я. — Но пьет. Была неприятная история с известной актрисой. Я знаю, ты иногда смотришь этот сериал. Ее снимки в обнаженном виде были обнародованы в Интернете.

— Ах вот оно что! — всплеснула руками мать. — Но почему мне знакома его фамилия? Где же я ее слышала?

— Может, его вычислили? И все знают, кто продал снимки? Мир полон слухов.

— Я это уточню. И ты говоришь, что работаешь с этим… как его? Сгорбышем?

— Он мой напарник. Знаешь, мне с ним интересно. Он — гений фотографии! Жаль, что ненавидит цифру. Но я над этим работаю.

— Какой же ты еще ребенок. — И она вновь ласково потрепала меня по волосам. Потом что-то записала в золотом блокнотике и поднялась. — Не хочешь погулять по парку? У нас расцвели чудесные розы.

Она была самой чудесной розой, расцветшей в этом саду.

Высокая эффектная блондинка, которой никто не дал бы ее сорока девяти. На длинной шее цвел гордый бутон головы. В прекрасном взгляде фиалкового цвета сквозила легкая грусть. Мне казалось, что это богиня, рожденная из пены морской. Она тоскует по цветочному нектару, которым питалась там, на облаках. Ее руки никогда не знали тяжелого труда, ноги всегда ласкала удобная и дорогая обувь. Но она отчего-то грустила. Я знал, что родители любят друг друга, что моя мать выше всяких подозрений. Ее репутация была безупречной. Отчего же эта фиалковая грусть? Мне так хотелось сделать ее счастливой!

Мы гуляли, болтали о пустяках. Раз уж я во всем признался, я мог быть откровенным. Рассказывал о своем напарнике, умолчав, разумеется, о пари. О его странностях, фанатичном увлечении фотографией. Она с интересом слушала. Ведь я проводил с ней так мало времени! Свинья, конечно.

Я заметил, что она потирает указательными пальцами виски. Ее руки с тонкими запястьями были усыпаны росинками бриллиантов. Я вдруг подумал, что не она создана для роскоши, а роскошь — для нее.

Такие женщины украшают жизнь, это и есть их предназначение. Она молчала, и я переспросил:

— Небольшая мигрень. Не обращай внимания.

— Может, тебе лучше прилечь?

— Я хочу побыть с тобой. Ведь ты скоро уедешь.

— Я останусь ночевать.

— Тебе ведь завтра на работу. На дорогах пробки.

— Встану пораньше, — отмахнулся я. — Кстати, что говорит папа о моей работе?

— Вот как? — удивился я.

— Он сам начинал подсобным рабочим на стройке…

— Папа? Подсобным рабочим?

Я знал семейное предание.