Жора упал навзничь и только успел сказать:

– …Любовь …любовь, это… что…

– Стиляга херов! – Дед методично выгреб из карманов Жоры все деньги и пошел прочь.

Он дошел до дома, поднялся в квартиру, разделся и тщательно вымыл руки. Потом поцеловал на ночь внуков, положил им под подушку по два сникерса и вышел из комнаты. На кухне уселся на табурет, закурил папиросу.

– Любовь… любовь – это внуки, мил человек, – сказал он, глядя в окно.

Он докурил. Ловко раздавил окурок в пепельнице и пошел в свой кабинет. Сел за стол. Положил на проигрыватель старенькой «Ригонды» пластинку, откинулся в кресле и задумался.

«…Мой милый друг, часто слезы роняя…» – тихо пела «Ригонда» хриплым голосом Утесова.

– Любовь… любовь – это музыка наконец… – Дед вытащил из ящика стола старое фото в рамке. – Любовь… нет, наверное, все-таки любовь – это молодость, – резюмировал дед и подмигнул фотографии.

С фото на него смотрел молодой улыбающийся лейтенант СМЕРШ. Внизу была надпись: «Фронтовому другу Коле. 1-й Белорусский фронт. Люблю. Света».

Как всегда, в воскресенье бабушка испекла целую гору печенья.

Золотистого, с хрустящей корочкой. Такого и в магазине не сыщешь при нынешнем дефиците.

Мама, папа, бабушка и дед сели за стол пить чай. Позвали и маленького Мишу.

Миша увидел печенье и от жадности взял сразу три. Запил сладким чаем. Взял еще.

Потом еще. Печенье было такое вкусное, что Мишка не мог остановиться. Мел и мел.

Аж скулы сводило. Остановился только тогда, когда увидел, что на тарелке осталась одна маленькая печенюшка.

Осмотрелся. В кухне повисла тишина. Отец взял сигареты и вышел. Дед отвернулся к окну. Мама только качала головой. Бабушка жевала корочку черного хлеба.

Миша втянул голову в плечи. На какое-то время ему стало не по себе.

Дед встал, взял Мишу за руку и повел в комнату. Там он долго рассказывал про войну, про то, как делили последний черствый хлеб с товарищами. Про то как трудно было, но все равно поколение честным выросло.

Потом Мишу долго грузили отец и мать. Миша уже не слышал. Только сидел и смотрел в стену невидящими глазами.

Потом зашла бабушка. Назвала Мишу жадным негодяем, который не умеет делиться с другими и вырастет черствым эгоистом. Кто такие эгоисты, Миша не знал. Но слова этого испугался и весь как-то сразу сжался в комок.

Всю неделю с Мишкой родители не разговаривали. А в следующее воскресенье даже не позвали за стол с печеньем. Отправили учить математику.

«Жадные… жадные злые люди, – подумал Мишка. – Чо им, печенья жалко? Зажали, да?»

Мишка рывком открыл дверь на кухню, подбежал к столу, влез на табуретку и спустил штаны. Повернулся к сидящим задом, чуть пригнулся и ловко насрал на край блюда с печеньем, как раз между мамой и бабушкой.