Каурый меринок на всем скаку шарахнулся в сторону и захрапел, в страхе косясь на сваленного пулей рыжего скакуна.

Нестеров натянул поводья и уже вынул было ногу из стремени, чтобы спрыгнуть с седла, как вдруг почувствовал сильный толчок в колено. Ему показалось, что конь под ним поднимается на дыбы и, не удержав равновесия, валится на спину. В то же мгновение седло выскользнуло из-под Никиты и он упал на дорогу, больно ударившись оземь внезапно онемевшей ногой.

Даже услыхав раздавшиеся на холмах выстрелы, Никита не сразу понял, что ранен.

«Что такое? Что случилось со мной? — подумал он, пытаясь встать на ноги и поднять оброненную драгунку. — Что такое…»

Однако стоило ему только опереться коленом о землю, как острая боль в голени снова заставила его лечь. Отяжелевшая правая нога не слушалась и подгибалась, будто мышцы, управляющие ею, были порваны.

Никита едва дотянулся до драгунки и, перезарядив ее, огляделся.

У берега реки шевелился кустарник, как будто по нему пробирался какой-то крупный зверь. Монгола рядом с рыжей лошадью уже не было. Она теперь лежала на боку, вытянув задние ноги, и надсадно стонала, скосив мутнеющий глаз на Нестерова.

Каурый меринок, напуганный выстрелами и свистом пуль, с тревожным ржанием бежал по дороге к монастырю, развеяв по ветру длинный хвост и высоко подняв голову.

— Задело? — услышал Никита голос Васьки Нагих и приподнял голову.

Он увидел Нагих, привязывающего коня к придорожному кусту, и дальше в степи всадников своего отряда. Их было человек двадцать пять. Растянувшись в две линии, они шли, как в атаку, наметом. Впереди на гнедой белолобой лошади скакал Коптяков.

Выстрелы на холмах смолкли.

— Эх, ты… — сказал Нагих, покосившись на монгольского коня с разметанной по земле гривой. — Такого скакуна догнать затеял. Понесла же тебя нелегкая. Погляди, вся грива у него в лентах — священный конь, из всех степных скакунов лучший…

— У меня тоже конь добрый, — сказал Никита.

Нагих покачал головой.

— А к чему, скажи, ты на дорогу, не оглядясь, выскочил? Разве я тебе приказывал? И ламу не поймал, и себя зря изувечил — из строя выбыл…

— Может, обойдется еще… — сказал Никита и попытался встать.

Однако даже приподняться на раненой ноге ему не удалось — голень разламывало и жгло, словно кость, расколотая на мелкие куски, острыми раскаленными зубцами врезалась в мышцы и рвала их.

С трудом сдержав стон, Никита снова опустился на землю.

— Покажи… — Нагих наклонился к ноге Никиты. Из дыры в сапоге сочилась густая черная кровь.

Нагих вынул из кармана складень, раскрыл его и, став на колено, принялся осторожно распарывать шов на голенище Никитиного сапога.

— Пока санитарная линейка придет, мы хоть сапог сымем, — сказал он.