— Нет, не уйдешь! Нет, не уйдешь… — твердил Нестеров и гнал своего коня, негодуя на малую его резвость.

Он забыл и о Нагих и о Силове, с которыми вместе должен был ловить монгола, забыл о монастыре, где мог находиться противник, и весь отдался преследованию всадника, уже не сомневаясь, что тот — белый лазутчик и враг.

Каурый меринок набавлял скорость. Уши его были прижаты, а раздутые розовые ноздри вбирали воздух с протяжным храпом и свистом.

— Ну, еще прибавь немного… — вслух думал Никита, горяча коня. — Ну, еще…

Но вдруг он увидел прямо перед собой прибрежные костлявые кусты, зеленые валуны при дороге и опомнился. Продолжать погоню было невозможно. Монастырь остался далеко позади, Нагих с Силовым отстали.

Монгол скакал, не снижая аллюра, и, видимо, намеревался скрыться за новой грядой невысоких холмов.

«Нельзя, чтобы он ушел, нельзя…» — подумал Никита и стал на скаку снимать из-за плеч драгунку.

Разгоряченный конь не хотел слушаться натянутых поводьев и, прежде чем Нестерову удалось остановить его, пронесся вслед за монголом еще добрых полсотни метров.

Страшно торопясь и плохо соображая, что делает, Нестеров передернул затвор, вскинул к плечу драгунку и, только когда нажал пальцем спусковой крючок курка, вспомнил предупреждение Коптякова: без крайней нужды в бой не вступать.

Никита сразу не понял, что произошло, как будто совсем и не ожидал, что выпущенная им пуля догонит всадника и достигнет своей цели. Лошадь под монголом вдруг осела на задние ноги и, тяжело повалившись на бок, стала кататься по земле, как катаются молодые стригунки, впервые выпущенные на весеннюю луговую траву после скучной зимы.

В сторону от упавшей лошади, дергая ногой, застрявшей в стремени, отползал монгол. Шапка с него упала, обнажив бритую голову с тонкой и туго заплетенной, как у девочки-подростка, черной косичкой на самой макушке.

Все это увидел Никита так ясно и отчетливо, будто расстояние между ним и монголом каким-то чудом сразу сократилось в десять раз.

Теперь уже нельзя было отказаться от преследования.

— Пошел, пошел! — вскрикнул Нестеров и поскакал галопом, не спуская глаз с монгола.

Сейчас Никита видел перед собой только одно: человека, судорожно скребущего пальцами землю, пытающегося освободить из стремени ногу и отползти от бьющегося в агонии коня. Все остальное исчезло и перестало существовать.

Лицо монгола казалось безглазым и было таким же серым, каким бывает грязный талый снег. Раненая лошадь, перевернувшись на спину, била ногами в бесполезных поисках утерянной опоры. Ее желтое с золотым пушком брюхо вздымалось в тяжелом дыхании, и грива, украшенная многоцветными лентами, мела землю.