Как все неудачно! И надо было офицеру ни с того ни с сего начать страдать сердечными приступами. Подождал бы немного, и никаких страданий больше не пришлось бы переносить — от всех и всего избавили бы. Теперь думай, как до него добраться в больнице. Сунуться спрашивать — засветишься; искать самим — так до завтра будешь шарить незнамо где, больница-то, наверное, не маленькая. И бросить теперь это дело никак нельзя: говорить начнет офицер — совестливый их благородие. Надо у Павла злость погреть, тогда тот его из-под земли выроет.

— Как он тебя тогда отделал, помнишь? — словно ненароком спросил Антоний.

Заметив, как Пашкино лицо пошло красными пятнами, довольно ухмыльнулся, отвернувшись. Сработало!

— Я его… — сквозь зубы процедил Заика.

— Только тихо! — Антоний положил ему руку на колено, успокаивая. Зачем раньше времени злость выплескивать, еще пригодится. — Шпалер и доставать не думай! Тихо его надо, тихо…

К старинному особняку, в котором размещалась больница, подъехали уже в сумерках. Мрачно темнел больничный парк, такой веселый днем, при солнечном свете; львы из белого камня на массивных четырехугольных столбах старых ворот словно угрожающе приподняли головы, завидев подъехавших; чугунные, ажурного литья створки ворот были приоткрыты, мягко светились окна приемного покоя, расположенного во флигеле.

Остановив извозчика, Антоний приказал ему развернуться, чтобы потом ехать в другую сторону. Пока разворачивались, наклонился к Пашке.

— Поймай там какую-нибудь милосердную сестрицу или больного, пусть быстренько узнают, куда офицера нашего определили. Потом пойдешь к нему. Как хочешь, а пройди! И тихо, Паша, тихо!

— Да понял я! — отмахнулся тот, соскакивая с коляски.

Кинулся к воротам, вошел, свернул на дорожку, ведущую к приемному покою.

Вот мелькнула его коренастая фигура, освещенная фонарем у входа во флигель, громко хлопнула дверь.

Для себя Антоний решил: если сейчас вдруг поднимется тревога — ткнет стволом нагана в спину извозчика и прикажет гнать что есть мочи! Не пропадать же вместе с Пашкой! Неужели этот дурень не сможет сделать все как надо? Должен смочь, должен, ведь Пашка знает: от этого и его сопливая жизнь зависит.

Монотонно и тягостно ожидание: кажется, что целую вечность сидишь здесь, в старой извозчичьей коляске, а ведь еще, наверное, и пяти минут не прошло после того, как Пашка ушел к приемному покою.

Посмотреть на часы? Нет, стоит их только достать, как начнешь без конца щелкать крышкой. Курить больше не хотелось — во рту уже и так скопилась противная горечь от множества выкуренных за сегодняшний день папирос.

Быстро темнело. Старый особняк больницы начал терять четкие очертания, зато резче проявились освещенные прямоугольники окон с тонкими переплетами рам.