Федор выглянул из-за выступа траншеи — смена идет: ежась, лениво переставляя ноги в грязных сапогах с налипшими на них комьями глины, сгрудились покурить.

— А мене маманя моя на прощаньице и говорит: прощевай, мол, сынок… Храни тя Господь… — выпустив из ноздрей сизый махорочный дым, не спеша рассказывал средних лет бородатый солдат, — не дождаться мне тя. Ведомо, када воротишься, на погосте буду.

— Да, вот и дадут, стал быть, ей землицы-то, без всякой деньги, — хмуро отозвался другой.

— Знамо, помучилась родимая. Еще при крепостных… А землица, она как мужику не нужна? Нужна! Работы пропасть, жена пишеть: дети пухнуть голодныя, а тут война не пущает…

— Зовсим завоивалысь, — поддержал его простуженно хлюпающий носом тщедушный востроносый солдатик в мятой шинели, — зничтожить этту войну трэба, та и тикать до дому.

— Я те сничтожу, рожа твоя поганая!

В траншее, как из-под земли выросший, появился фельдфебель Карманов, прозванный солдатами Поросенком. Рыластый, короткошеий, он быстро обвел всех маленькими светлыми глазками, опушенными белесыми ресничками. Уперся недобрым взглядом в Грекова:

— И ты тута. А ну, геть по местам… — он начал распихивать солдат, щедро раздавая зуботычины. — Базар развели!

Федор, медленно повернувшись, сделал шаг к блиндажу и тут же почувствовал, как фельдфебель и его зло ткнул кулаком в спину. Едва удержавшись на ногах, Греков быстро обернулся. Солдаты притихли — Грекова уважали, и никто из офицеров или унтеров его не трогал.

— Иди-иди, — злорадно ощерился Поросенок, — нечего на меня буркалы-то выкатывать!

Он хотел отпихнуть Федора в грязь и пройти дальше по траншее, но тот ловко увернулся, и Карманов, поскользнувшись, упал на колено. Тяжело поднявшись и багровея, придвинулся к Грекову. Тот отпрянул.

Кулак фельдфебеля прошел совсем рядом с лицом. Горячая, душная волна гнева поднялась в груди. Уже не думая, Федор в ответ ударил. Раз, другой, третий.

Голова Карманова неестественно дернулась, и он тяжело осел в грязь, захлебываясь кровью. Кто-то услужливо подхватил его под мышки, помогая встать, но ноги, видимо, отказывались как следует служить Поросенку, и он, провиснув на плечах солдат, едва поплелся к блиндажу, поминутно сплевывая густую кровавую слюну.

— Эх, парень… — осуждающе покачал головой бородатый. — Час терпеть, а век жить! Как пить дать, теперича засудят… А полевой суд, он одно приговаривает: аминь! — Бородач ткнул грязным пальцем в низкое серое небо. — Добро бы он, — солдат кивнул в сторону немецких окопов, — а то свои пулю отольют. И че тя потянуло?

— Подожди, — усмехнулся Греков, — рано отпеваешь. Впереди еще многое, и ты почувствуешь себя не скотом в шинели, а человеком.