И когда Маркус вошел, внес с собой аромат костра и ощущение пепла на губах.

Я узнала его еще до того, как открыла глаза.

Он занес поднос с супом, который скорее всего дал ему мой папа, присел рядом со мной и, прикоснувшись к моей щеке, проговорил:

– Шелли… Прости меня.

Его брови выгнулись, словно он испытывал глубокое горе. Выгнулись, как никогда раньше. Я ни разу не видела его… таким.

Может быть, он хотел сказать что-то еще, но мне не нужны были слова. Та бархатная коробочка, которую он так и не донес до меня, говорила больше, чем любые слова на любом языке. Некоторое время мне понадобилось, чтобы сложить события воедино и понять: я оттолкнула его в тот момент, когда он хотел сделать шаг навстречу.

А значит, теперь я должна сделать этот шаг.

Преодолев слабость, я приподнялась на локте и, обняв его одной рукой за сильную шею, поцеловала его мягкие губы. Потом смутилась и, отпустив дракона, опустила взгляд.

– Прости, надо было сначала хоть зубы почистить… Весь день тут проспала.

Вместо ответа он привстал и, наклонившись надо мной, поймал мои губы в плен сладкого поцелуя.

Я зажмурилась от переполнивших меня чувств. Радости. Горечи. Надежды. Страха. Мне не было понятно, как дальше жить с этим, но сердце отчаянно просило большего.

– Поправляйся, – прошептал Маркус спустя несколько минут, во время которых мы были заняты только одним. Потом еще один, последний раз коротко поцеловал меня и вышел из комнаты.

Я уронила голову на подушку и, застонав, спрятала голову под одеяло.

– Да у него все шансы были успеть! – возмущалась Миранда, когда первый раунд, наконец, закончился.

Длился он долго. Намного дольше обычного. И теперь обе команды ушли на большой тайм-аут. Их показывали с высоты птичьего полета: игроки сбились в кучку вокруг своих тренеров, и можно было заметить, как Робинсон взмахивает руками, что-то объясняя парням.