Он взял канистру и направился к выходу.

– Люба, одной тут оставаться – так себе тема. Оно и без нас прогорит, теперь не погаснет, идем.

Люба идет вслед за Реутовым, сжимая в руке остро заточенную отвертку.

– Это где ж вы, барышня, научились с заточками ходить? – Он, чертыхнувшись, перескочил через старое надгробие. – Люба, ты хоть понимаешь, как глупо было – приходить сюда в такой час одной?

– Могла бы мне сказать. – Реутов подходит к машине. – Поехали к тебе, поговорим.

– Нет, никто не знает, что я здесь. И знать никому не надо. Поняла? Все, ты вперед – я за тобой.

Люба кивнула. На это можно согласиться, но почему Реутов помог ей? Ведь знал же, что в бочке.

– Я еще на совещании сообразил. – Реутов оглядывает ее кухню, словно впервые видит. – Да, тесновато… Чаю налей мне, что ли, промерз там до костей, тебя ожидая. Хорошо, что старушка за пацаном присматривает, а то потащила бы его за собой.

– Нет, что-нибудь придумала бы. – Люба включила чайник и принялась делать горячие бутерброды. – Тебе помидор и кинзу добавлять?

– Помидор – да, кинзу – нет. – Реутов расставил тарелки. – О чем ты вообще думала, когда шла туда?

– Думала о том, что не дам убить Бруно из-за какого-то бандита.

Загрыз – туда ему и дорога, пес и сам едва не погиб. А ты?…

– Ну, скажем так: я тоже считаю, что Бруно должен жить. Долго и счастливо. – Реутов заинтересованно принюхался. – Пахнет хорошо…

– Сейчас подам, наливай чай.

Реутов только ухмыльнулся: нервы у генеральской племянницы просто стальные. Что значит – порода: другая бы в истерике билась, а эта бутерброды готовит, словно и не жгла совсем недавно в бочке недогоревшие кости.

– Я свел факты, и по всему выходит, что ранили Бруно там, когда Мила снимала покушение на убийство.

И, возможно, ее саму пытались убить именно из-за того видео. – Реутов смотрит на Любу, но та молча выкладывает готовые бутерброды на тарелку, сыр капает и тянется. – Черт, как же вкусно пахнет.

– Ешь, чего зря принюхиваться. – Люба отпила из чашки и тоже взяла себе бутерброд. – Так странно… я же Надю сегодня утром похоронила, а тут…

– Соболезную. – Реутов вздохнул: – Нет, правда, вполне искренне. Я знал, что Милана к тебе обратится. Из всех, кто участвует в этом деле, ты ближе всех к собаке и ни за что не позволила бы убить пса.

Да, голова у барышни работает как новая, даром что с дыркой.

– Насчет этого дела? А ничего. – Реутов с удовольствием уничтожает вкуснейший в его жизни бутерброд. – Нас там не было, и в бочке ничего не обнаружено. Все, забыли.

Ей до смерти хочется, чтобы Реутов ушел. Она хочет… опомниться, что ли. Так много на нее сегодня свалилось, что ей просто нужно прийти в себя, все осознать и всему дать оценку. И отпустить боль, которая гнездится внутри.

– Люба, тут еще странное дело.