Я посмотрела на щербатое крылечко. В дверях стояла женщина. Высокая, с убранными в косу чёрными волосами, она наблюдала за нами. Длинная юбка скрывала её ноги до самых щиколоток, выпущенная рубашка была расстёгнута на две последних пуговицы. Я почувствовала волнение, провела ладонью по спине чудесным образом ставшей покорной кошки.

— Она самая, — губы Седого искривились. – Пойдём, малышка. Глинтвейн хорош, когда тёплый. А греть его второй раз… Дерьмо выйдет, а не глинтвейн.

— И надолго ты? – Давид откинулся на спинку стула.

Франческа, отошедшая, чтобы принести ещё один кувшин с глинтвейном, вернулась к столу и, не спрашивая, вновь наполнила наши стаканы.

Я хотела было возразить, но в последний момент передумала. Аромат пряного горячего вина, наполняющий скрытую в глубине дома кухню, был просто потрясающим. Щёки мои пылали, внутри появилось приятное томное тепло

— Пока не знаю, — ответила я, отхлёбывая глинтвейн. – Думаю, примерно на месяц. Дальше пока загадывать не хочу.

Взяв с тарелки кусок сыра, Давид отломил немного и кинул на пол, прямо перед носом крутящейся рядом кошки.

Остальное положил на хлеб. Вернувшаяся за стол Франческа присела сбоку. Не знаю почему, но ещё не будучи знакомой с ней я думала, что она старше – ровесница Давида или около того. На деле же ей было всего немного за сорок, хотя в её чёрных волосах уже серебрились несколько седых нитей.

— Не знаете, тут кто-нибудь сдаёт жильё? – обратилась я сразу и к ней, и к Давиду, хотя и понимала, что ждать ответа от Франчески не стоит.

Была ли она немой от рождения или что-то послужило этому причиной, Рус мне не сказал, а спрашивать сейчас было неловко.

Давид хмыкнул, как будто вопрос мой был нелепым. Посмотрел на жену. В уголках её губ появилась снисходительная улыбка.

— Я спросила что-то не то? – отхлебнув ещё вина, поджала под себя ноги.

— В этой дыре никто никогда ничего не сдаёт, крошка, — ответил Давид и, отложив только что сделанный бутерброд, поднялся. – Не сдаёт и, уж тем более, не снимает.

Только он хотел отойти от стола, Франческа остановила его. Показала несколько жестов руками, потом перевела взгляд на меня. Давид опять хмыкнул, и усмешка эта вызвала у меня настороженность, которая, впрочем, быстро развеялась.

Наблюдая за ним и его женой, я убрала с коленок влажное полотенце. Франческа снова зажестикулировала. Ладони у неё были крупные, но узкие, с длинными пальцами, складывающимися сейчас в символы и слова, понять которые я не могла, хоть и знала несколько иностранных языков.

— Пожалуй, в этом что-то есть, — «выслушав» её, отозвался Давид. Положил ладонь на её плечо и обратился ко мне:

— Есть тут дом.