Нет в нём мягкости, которая может быть свойственна тем, кто не боролся за место под солнцем с детства.

– Лев, её ведь убьют, – едва слышно произносит. Так тихо, что я не сразу расслышала её слова.

Но, когда их смысл дошёл до меня, вся сжалась.

– Будем считать, что это необходимая жертва, – ответил дядя.

И вокруг всё закружилось, завертелось, и только стук подошв его ботинок о паркет заставил мобилизоваться. Собрать все свои силы, чтобы уйти. Оглянулась, понимая, что на принятие решения у меня считаные секунды. Не успею скрыться, убежав в комнату. Он заметит… А после подслушанного я не уверена, что он не принесёт обряд жертвоприношения прямо здесь.

Взяла в руки домашние тапочки и дернулась в ту сторону, куда шла изначально, – в кухню. Стараясь не слишком шуметь. Добежала до неё, не понимая, шёл ли кто-то следом.

Остановившись, прислушалась, не различая, где стук сердца, а где – возможные шаги. Было тихо. Казалось, никто сюда не шёл. Да и зачем Льву понадобилось бы среди ночи являться в кухню?

Спустя минут десять осмелилась включить свет под раковиной. Плеснула себе холодной воды в лицо. Утёрлась бумажным полотенцем, пробуя привести мысли в порядок, но получалось с трудом.

И как ни странно, голод всё же прогрызал в желудке язву. Но вместо того, чтобы заглянуть в холодильник, забралась на высокий стул.

Схватившись за голову, пробовала переварить информацию. Но единственное, что поняла: если меня пустят в расход, Лев не станет особо горевать и пытаться меня спасти, как это сделал сегодня.

Это обстоятельство просверлило в груди огромную дыру, образовывая внутри пустоту. Зияющую, чёрную, бездонную. Поглощающую все прочие чувства.

Почему я вдруг решила, что значу для него хотя бы что-то? Так наивно и глупо.

Меня тянуло к нему против всех доводов разума. Мне хотелось греться о его тепло и питаться силой, которую он источал. Прятаться за ним от злых монстров. Но вдруг монстр он сам?

Вздрогнула, когда кухня озарилась светом. После полутьмы глазам сделалось больно. И я лишь моргала, привыкая.

– Почему ты не спишь? – раздался вопрос дяди. И говорил он со мной совсем не таким голосом, как с бабушкой. Где-то даже мягким и обеспокоенным.

Именно он заставил взглянуть на него удивлённо, а не испуганно. Возможно, это меня и спасло от разоблачения, хотя сердце настойчиво билось о рёбра.

– Проголодалась, – тихо отвечаю, ощущая, как все внутренности дрожат от страха.

Лев выразительно смотрит на пустой стол, за которым я устроилась.

А я не могу понять, верит он мне или нет.