Придётся весь день торчать одной, а она уже привыкла к тому, что есть с кем словом переброситься.

Не прошло и пяти минут от начала урока, как в кабинет заявилась классная. Извинилась перед физиком, а затем тоном, каким впору зачитывать смертный приговор, сообщила:"

"— Мне стало известно, что вы в субботу почти всем классом сбежали с обществознания. Сговорились и сбежали. — Затем она начала горячиться: — Вам не десять лет, чтобы не понимать, какое это хамство, какое оскорбление по отношению к учителю. Просто плевок в душу. Как будто это не вам сдавать ЕГЭ, поступать… как будто это ей надо.

Но дело даже не в этом, а в том, что вы сознательно обидели человека, показали ваше наплевательское отношение к учителю, который для вас же, бессовестных, старается. И что самое страшное — вам даже не стыдно.

Классная на несколько секунд замолчала. Обведя разочарованным взглядом учеников, она покачала головой.

— Я это так не оставлю. Виновные понесут наказание. А в эту пятницу мы проведём родительское собрание. Пусть ваши родители знают, какие вы… молодцы.

Она ещё раз извинилась перед физиком и вышла. При нём, конечно, никто ничего открыто сказать не смел, но Мика чувствовала, что в классе волной прокатились шепотки, началось бурление.

И точно — едва кончился урок, народ возмущённо заклокотал.

— Какая тварь нас сдала? — крикнула Громова.

— Да! — подхватили остальные. — Классная же сказала, что сбежали почти все. Значит, кто-то не сбежал! Кто не сбежал? Из-за кого нас теперь нахлобучат? Кто крыса?

Кричали почти все, хором, возбуждённо, яростно. Казалось, виновного сейчас в клочья разорвут. Мика оцепенела. Она даже вообразить не могла такую реакцию. Из-за урока вот так бесноваться? Ей сделалось страшно.

Если бы хоть Лёша был…

— А я, кажется, догадываюсь, что за сволочь нас так подставила, — Громова скрестила руки на груди и вперилась угрожающим взглядом в Мику. — И кому-то сейчас не поздоровится. Эй, двери заприте, чтоб сюда никто не сунулся, пока мы…

Но тут подал голос Колесников.

— Ну, я — та сволочь, я.

Гвалт тут же стих.

— Ты?

— Женя, ты шутишь? — изумился кто-то из девочек.

— Онегин, ты чего? — повернулись к нему все остальные.

— Да ну нафиг! — тряхнула головой Громова.

— Ну спроси у Тамары.

— Почему? Зачем?

— Мы же договаривались!

Он пожал плечами.

— Я ни с кем не договаривался.

— Ну капец! Как ты мог?

— Вот нахрена так было делать? Нахрена было так всех подставлять…

— Ну ты и… — не договорил Антон, скривился, подхватил сумку и направился к двери.

Никто Колесникова не тронул, никто ему и высказывать ничего не стал, если не считать единичных разочарованных возгласов. Но достаточно было и того, как на него посмотрели одноклассники. Даже девочки. Даже Громова, которая всегда взирала на него как на икону.