– Меньше народа – больше кислорода, – заметил Игорь Чебышев и тоже встал.

– Правильно мыслишь, – согласился Бура и коротким, точным щелчком указательного пальца послал окурок в ближайшие кусты. – Хотя мне кислород по барабану. Меня, знаешь, как-то больше бабки интересуют.

– Про это я и говорю, – сказал Игорь.

– Ну, айда, искупнемся, – сказал Бура, – а то у меня сейчас мозги закипят.

"Что у тебя закипит?" – хотел спросить Игорь, но, естественно, промолчал.

Бура уже был у кромки воды.

– Айда! – крикнул он Игорю и, коротко разбежавшись, ухнул в реку головой вперед, взметнув фонтан брызг.

Пока Игорь шел к воде по горячему песку, Бура очутился уже на середине реки.

– Давай сюда! – закричал он, отфыркиваясь и мотая головой. – Водичка – класс, парное молоко!

Игорь Чебышев осторожно пощупал ногой воду, которая действительно была теплой, как парное молоко, вошел в реку по пояс, поплескал себе на живот и подмышки, а потом без всплеска погрузился и по-собачьи поплыл туда, где шумно бултыхался, ухая и крякая на всю реку, неугомонный Бура.

– Действительно, занятно, – задумчиво произнес Виктор Назаров, переварив только что сделанное Федором Филипповичем сообщение о найденном в теле Гальцева обломке иглы.

 – Инфарктный газ?

– Ну, не газ, разумеется, – рассеянно жуя веточку петрушки, возразил Потапчук. – Все-таки, согласитесь, шприцем вводят жидкость... Но по сути вы, конечно, правы. Я полагаю, ему сделали инъекцию, которая в кругах профессионалов именуется "боевым уколом".

За столом опять воцарилось молчание. Потапчук жевал петрушку, вряд ли чувствуя ее вкус; возможно, он даже не осознавал, что вообще что-то жует. Сиверов курил, и по его лицу, наполовину скрытому темными очками, как обычно, ничего нельзя было прочесть.

Виктор массировал двумя пальцами переносицу, как делал всегда, столкнувшись с проблемой, которую нельзя было решить с ходу, одним махом, посредством телефонного звонка или росчерком пера в чековой книжке.

Ирина смотрела на мужчин, силясь понять, что происходит, откуда взялось неожиданно переполнившее ее ощущение тревоги и какой-то нереальности происходящего. Ей казалось, что за столом разыгрывается какой-то кощунственный фарс; дело было, разумеется, вовсе не в испорченном дне рождения, а в том, каким способом упомянутый день рождения был испорчен.

Выдавленный прыщик... Может быть, Федор Филиппович и не уловил прозвучавшей в этом предположении насмешки, потому что Виктор умел маскировать иронию, как никто. Но Ирина знала его слишком хорошо, чтобы пропустить колкость мимо ушей; это была именно колкость, и колкость абсолютно неуместная, даже неприличная, как преподнесенный с милой улыбкой кусок собачьего дерьма, упакованный в красивую, перевязанную шелковой лентой коробку.