Двое реставраторов из Третьяковки – Макаров и Колесников, спившийся непризнанный гений Кулагин и пенсионер Зарубин, жена которого нуждалась в срочной и дорогостоящей операции в заграничной клинике, а также сам Чебышев, еще не разучившийся держать кисть, и некто Владимир Анатольевич Гальцев – художник, в последние десять лет промышлявший в основном за границей. Имени он себе там так и не сделал, капиталов солидных тоже не нажил – словом, неудачник, как и все они.

– Все? – недоверчиво переспросил Назаров и, чиркнув зажигалкой, закурил дорогую американскую сигарету с золотым ободком вокруг фильтра.

– Все, все, – подтвердил Потапчук. – Вот, спросите хоть у Ирины Константиновны, она вам скажет. Более чем скромные доходы – это только полдела. Все они, за исключением Колесникова, который пошел на это дело исключительно из-за денег, да самого Чебышева, превратившегося из художника в афериста, были людьми пожилыми, для которых все уже позади. Никто из них не добился ни славы, ни признания, ни богатства – ничего, о чем мечталось в молодости. Словом, у каждого имелись причины обижаться на мир, даже у Зарубина, который был самым приличным человеком из всей этой компании и искренне любил свою жену.

Из-за нее он пошел на преступление и ничего от этого не выиграл – операцию жене сделали, но она все равно умерла.

– Уголовники по этому поводу говорят: бог – не фраер, – заметил Назаров, посасывая сигарету.

Видно было, что судьба четы Зарубиных его нисколько не опечалила.

– Как тебе не стыдно? – возмутилась Ирина.

– А что? – пожал плечами Виктор Викторович. – Тебе что, жаль его? Согласен, его жена – дело другое, она ни в чем не виновата. А он... Если бы он не.

.. утонул, вы сказали? Так вот, если бы он не утонул, я бы его сам с удовольствием утопил.

– Опоздали, – сказал Федор Филиппович. – Кто-то вас опередил.

– Да-да, – рассеянно кивнул Назаров, – Ирина мне рассказывала... Это ведь ничего?

– Ничего, – сказал генерал. – Фактически, это дело инициировали вы, сведя нас с Ириной Константиновной, так что знать, как идет расследование, – ваше право. Ваше законное право, как члена комитета по делам культуры.

– Комитет... – Назаров слегка поморщился и хлебнул коньяку. – Если бы об этом деле проведали в комитете, шума было бы – хоть святых выноси.

Дебатировали бы месяц, а в результате пришли бы к выводу, что красть картины – нехорошо. И что надо позвонить в милицию... Ненавижу этих болтунов. Да леший с ними, речь сейчас не о них. Не знают ничего, и не надо. Я последний, кто станет распространяться на эту тему перед кем бы то ни было, и в первую очередь – перед ними.

– Я в этом не сомневаюсь, – сказал Федор Филиппович.

Глеб ткнул вилкой в последний кусочек шашлыка у себя на тарелке и отправил его в рот.