Туда, где в октябре тишина пахнет травой и первым снегом, где над полянами стелятся туманы и люди никуда не спешат.

– Жалко, что уехали, – грустно заметила молодая женщина.

– Петр Григорьевич телеграмму отбил. Никуда не денешься. Начальство надо уважать.

– А если начальник свояк?

– Тогда тем более, – улыбнулся Глеб.

Поездкой Михеев остался доволен. Кабана они с отцом завалили, уток настреляли не счесть и воздуху таежного попили всласть. А уж о ягодах и грибах говорить нечего. На всю зиму запас везут на себя и на родню. Сынок тоже на парном молоке и натуральных родительских харчах окреп.

Поздней осенью ни комаров, ни слепней. Благодать. Глеб прикрыл глаза и снова увидел горбатый силуэт секача. Кабан шел прямо на него. Отец замер за елкой. Глеб выстрелил. Сердце охотника от воспоминаний забилось чаще. Такой выстрел еще не раз вспомнится в московской суете.

Со слов Любы, которая говорила из сельского почтового отделения с сестрой по телефону, Глеб знал, что в Москве ждут перемены. Надя сообщила, что Ерожин вернулся на работу в систему МВД. Глеб пробовал связаться с Петром Григорьевичем по мобильному, но вологодская тайга мобильный сигнал не пускала.

Что теперь будет с бюро, Михеев представлял слабо. Он заканчивал третий курс заочного юридического института и понимал, что совмещать частную фирму с казенной службой свояк не сможет. Это подтверждала и странная подпись шефа на телеграмме: «Бывший директор Ерожин». Жалко, если бюро закроют, думал молодой человек. Без сыска он уже себя не мыслил.

– Ты чего затих, спишь? – спросила Люба и заглянула мужу в лицо.

– Задумался…

– Знаешь, Глеб, когда нас твои провожали, я на руки Степаниды Федотовны все смотрела.

Добрые у нее руки, как корни яблони или вишни. Темные и добрые.

– Досталось маменьке. Хлеб деревенский тяжелый. Ты вот корову доить научилась, понимаешь теперь, как молочко достается. Но доить это так, ерунда. Накосить, насушить на всю скотину, натаскать зерно мешками… А вода из колодца? А дрова? И все руками…

– Темные и добрые, – повторила Люба, словно и не слышала мужа. – Я давно заметила, что руки у человека – второе лицо. По ним многое видно. Ты же сыщик, должен понимать…

– Я понимаю… – протянул Глеб и неожиданно добавил: – А баня была хороша!

– Ты это к чему? – Люба смутилась и покраснела.

– Да так, вспомнилось, – мечтательно протянул Глеб и обнял жену за плечи. – Теперь в Москве вдвоем поживем, как в первый год.

– Да я тебя в Москве и не вижу. Сутками в бюро пропадаешь…

– Может, и не будет больше бюро. Пойду работать, как все люди. В восемь уходить, в семь возвращаться.

– Не сможешь без своей работы. Ты у меня чумной.

Люба потрепала мужа по волосам и улеглась на нижнюю полку.