Возможно, это была месть, истоки которой надо искать здесь, где располагают такими возможностями!

— Тем не менее, — спокойно вмешался в разговор Синан, — я не отдавал приказа убить эту женщину. Но она получила по заслугам, потому что солгала и лживо обвинила его из злобы и алчности.

— Откуда вы можете это знать? — все так же сурово спросил Генрих. — Вы были в Тире, когда это случилось?

— Нет, но у меня есть глаза и уши повсюду, где я считаю необходимым их иметь. Выслушай меня, о король! Поверишь ли ты мне, если я скажу, что этот человек был обвинен несправедливо и вследствие низких происков? Я убиваю, но я никогда не лгу!

На это раз вмешался Тибо:

— Король вынес суждение, Великий Учитель, и вы оскорбили бы меня, если бы и дальше пытались обелить в его глазах. Кроме того... я не хочу возвращаться к тем, с кем был близок прежде.

— Тибо! — горестно воскликнул Балиан. — Можете поверить моему слову, когда я говорю вам, что среди ваших прежних товарищей по оружию нет ни одного, кто считал бы, будто это вы убили Куртене!

— Я был осужден! Знайте, что к вам я сохранил дружеские чувства, но здесь я обрел покой. Сами видите, что лучше нам было бы не встречаться. Храни вас Господь! Я не переставал молиться за вас, за королевство... и за королеву! — не удержавшись, добавил он, стараясь не смотреть на Генриха.

Он прекрасно знал, что Изабеллу заставили выйти за него замуж, и потому питал к королю безотчетную неприязнь. Спрятав руки в рукава своего длинного белого одеяния, он неспешно поклонился и вернулся в библиотеку, к «Канону врачебной науки» Авиценны, который изучал, когда его прервали. Но он уже не мог сосредоточиться. Случилось то, чего он опасался: встреча с Балианом пробудила воспоминания, которые он с самого своего прибытия в Эль-Хаф старался упрятать в самый дальний угол памяти и завалить грудами научных сведений. Балиан для него ассоциировался с Изабеллой. И теперь любимое лицо заслоняло великолепную каллиграфию страниц строгого трактата, и у него недоставало сил его отогнать. Оставив свое занятие, он убежал в свою белую комнатку в глубине большой библиотеки, упал на узкую лежанку и, уронив голову на руки, долго плакал и после того, как затих стук копыт коней, уносивших мужа Изабеллы и его коннетабля...

Разочарование Балиана тоже не утихало. Радость от встречи с тем, кого он считал умершим, была слишком велика, и он дал это почувствовать Генриху упорным молчанием, которое хранил все время, пока они скакали к берегу и судам. Генриха это нисколько не трогало, во всяком случае, он не подавал виду, что поведение спутника его задевает.